Красивая история
Марина накрывала на стол, а Вика стояла, прислонившись к косяку.
— Ой, Маришка, — сделав страшные глаза, сказала Вика, — похищу твоего мужа ночью и заставлю до утра слушать мои истории, ведь между нами не будет твоего героического тела!
Все трое были взрослыми людьми, давно работали, но так и не отвыкли от студенческих ночевок у друзей.
Марина была давней подругой Вики. Дружба их была чистой и ничем не омраченной. Парней друг у друга они не отбивали, зависти не было, обе были красивыми стройными блондинками. И когда Маришка познакомилась с Сашей, Вика была рада за нее — уж больно хорош был парень.
Широкоплечий, симпатичный, обходительный. В любой компании он сразу становился центром внимания, сыпля шутками, не выходящими за рамки приличия, и красиво ухаживая за дамами, не переходя опять же той черты, когда его спутница начинала ощущать беспокойство. И в любви, по словам Маришки, он был неутомим; то поражал ее неожиданными признаниями, то был нежен до застенчивости.
Легкий эротизм, исходящий от Сашки, не оставил равнодушной и Вику. Она с удовольствием флиртовала с ним, постоянно ощущая его внимание, и не пугалась, когда его откровенно мужской взгляд скользил, к примеру, по ее стройным ножкам. Однако все это никогда не выходило за рамки шутки, и, по всей видимости, устраивало всех троих. И будучи свидетельницей на свадьбе Сашки и Маришки, Вика, видя счастливых новобрачных, была ужасно рада за подругу. В тот день, как и зачастую до этого, Вика оставалась у супругов ночевать…
— Я этого не боюсь, — серьезно сказала Маришка, потом улыбнулась. — В общем, мне надоело спать посередине. Хоть наш диван и кажется огромным, втроем на нем тесновато.
— Не замечала.
— Да? Ты не спала посредине…
— Но приличия… — вскинула точеные брови Вика.
В ответ Маришка тоже вскинула брови, сведя глаза к переносице. Подруги рассмеялись.
— Нет, чувствую я, придется мне купить вам диван на кухню…
— Никаких диванов на кухне!..
Сашка появился из-за спины Вики и обнял ее за тонкую талию. Вика не отказала себе в удовольствии тоже прижаться к его сильному телу.
— Ты — наша почетная гостья, и по статусу должна получить лучшую подушку.
И он еще крепче притянул Вику к себе.
— Дурак. — Незлобиво сказала Маришка. — Ладно, герои-любовники, садитесь за стол.
Вика не могла уснуть. Присутствие рядом Сашки не давало расслабиться. Раньше он оставался другом, и его внимание никогда не волновало ее до такой степени. Теперь же она лежала на самом краю дивана и прислушивалась к каждому шороху. За окном редкие машины рассекали темноту, из кухни доносился ровный стук плохо закрытого крана. Вика собиралась встать, налить воды и наконец угомониться. «Надо съездить к Игорю, немного развеяться», — подумала она, хотя Игорь как раз и был человеком, рядом с которым ей все чаще становилось скучно.
Прежде ночевать втроем было почти семейным обычаем. После поздних разговоров Маришка приносила белье, Сашка ворчал, что его вытесняют из собственного дома, Вика обещала больше никогда не оставаться и на следующей неделе снова оставалась. Утром все трое искали тапки и спорили, кому идти за хлебом. Вика любила эту простоту, возможность прийти без церемоний, помочь с ужином, уснуть под чужой разговор. Теперь та же простота вдруг перестала быть защитой. Она поймала себя на том, что слушает дыхание Сашки внимательнее, чем когда-либо слушала его шутки. От этого открытия стало неловко даже перед самой собой.
Постепенно она начала засыпать, но почувствовала легкое прикосновение к плечу. Сон слетел. Сашка тихо спросил, не спит ли она, и Вика ответила. Он извинился: хотел добраться до одеяла, застрявшего между подушками. Она помогла вытянуть край, их руки встретились. Несколько секунд оба молчали. Вика слишком хорошо понимала, что можно сейчас просто отвернуться. Но не отвернулась. Он провел ладонью по ее руке и остановился, ожидая ответа. Она сама повернулась к нему, не отпуская его пальцев.
— Ты понимаешь, что делаешь? — прошептала она.
— А ты?
Вопрос был нечестный и слишком простой одновременно. Вика знала, что Марина спит совсем рядом, что утром придется смотреть ей в глаза, что все их шутки до этого вечера были только шутками. Но сейчас думать о завтрашнем дне оказалось трудно. Она придвинулась, и первый поцелуй получился почти робким. Сашка не был похож на самоуверенного шутника с кухни. Это еще сильнее сбивало с толку: казалось, что рядом человек, которого она прежде не замечала.
Он спросил, не хочет ли она остановиться. Вика покачала головой и ответила словами, тихо, но ясно. Потом они на цыпочках ушли на кухню, прикрыв за собой дверь. Ночь стала их общей тайной. О том, что осталось за этой дверью, Вика потом вспоминала без подробностей: его объятия, теплый свет над плитой, собственное удивление и ощущение, будто привычная квартира внезапно стала чужим местом. Никакого оправдания из этого ощущения не получалось, но забыть его она уже не могла.
Возвращаясь на диван, она боялась разбудить Марину. Та лишь вздохнула во сне, отвернулась к стене. Вика легла неподвижно. Минуту назад ей казалось, что все вокруг изменилось, а здесь оставались те же подушки, та же полоска света из коридора. Именно эта обыденность испугала больше всего. Не случилось ни грома, ни тревожного звонка, никто не вошел и не потребовал немедленно объясниться. Значит, объясняться придется самой, без подсказки извне.
Когда к ней вернулась способность думать, Вика поняла, что не сможет назвать случившееся одним только несчастьем. Но повторять его она не собиралась. Маришку любила как сестру, и ее муж должен остаться ее мужем. Она знала, как они любят друг друга, ни разу не видела, чтобы Сашка смотрел на другую женщину с большей нежностью, чем на жену. Что же тогда произошло? Случайность, слабость, дурная шутка? Ни одно слово не подходило целиком.
— Послушай... — начал Сашка.
— Не надо ничего говорить. Давай договоримся: эта ночь нам приснилась. Все будет по-прежнему.
Она не видела, как он недоверчиво покачал головой и отвернулся к Маришке. До утра оставалось совсем немного, но Вика так и не уснула. Считала машины за окном, потом шаги первого дворника. Утром торопилась на работу, слишком громко благодарила за завтрак и никак не могла найти сумочку, хотя та стояла перед ней. Марина проводила ее до двери, обняла как всегда. От этого обычного объятия Вике стало хуже, чем от любого вопроса.
Настроения не было. Ночное приключение не выходило из головы, а к тому же у Маришки осталась косметичка. Придется после работы заехать. У Вики были свои ключи, и она рассчитывала уйти пораньше, забрать вещь и никого не встретить. Дорогой придумала целую речь на случай, если дома окажется Сашка. Речь была разумной, короткой, почти безупречной. Все в ней было ясно, кроме одного: почему она так тщательно выбирает слова для человека, которого собирается избегать.
Открыв дверь, прошла в прихожую и застыла. В приоткрытую дверь комнаты увидела супругов, увлеченных друг другом. Они целовались, ничего не слыша вокруг, и Вика сразу отвела глаза. Следовало уйти немедленно, но она секунду медлила, пораженная тем, как нежно Сашка смотрел на жену. Это не было похоже на разоблачение: Марина оставалась для него любимой, ничего между ними не разрушилось за одну ночь. Именно поэтому Вика почувствовала себя лишней, хотя еще вчера все трое прекрасно уживались на одном диване.
Она бесшумно выскользнула на площадку и прикрыла дверь. Сердце колотилось, словно ее застали за чем-то постыдным, хотя никто даже не заметил прихода. В голове смешались воспоминания и стыд за невольное вторжение. Хотелось оставить ключи под ковриком и уйти совсем, но тогда пришлось бы объяснять Маришке новую странность. Немного успокоившись, Вика подняла руку к звонку.
Марина открыла не сразу, улыбнулась, поправляя волосы. Косметичка нашлась на подоконнике. Вика взяла ее и уже собиралась прощаться, но подруга попросила остаться: она устала и хочет немного полежать, а Сашка еще не ужинал. Не приготовит ли Вика что-нибудь? Просьба была самой обыкновенной. В прежние дни Вика даже не задумалась бы, сразу полезла в холодильник. Теперь же ей показалось, что простые слова вдруг приобрели второй смысл, которого сама Марина, конечно, не слышала.
Маришка ушла в комнату. Вика осталась с Сашкой на кухне и пыталась вести себя по-прежнему. Их шутки звучали двусмысленно, паузы становились длиннее. Он быстро съел ужин, не переставая рассказывать какую-то рабочую историю, потом вышел покурить на лестницу. Она села у окна. Заранее приготовленная речь забылась, осталась только первая фраза: «Нам надо поговорить». Ею начинались все неприятные разговоры, которые Вика слышала в жизни, и произносить ее почему-то не хотелось.
Сашка вернулся и остановился за спиной.
— Спасибо, очень вкусно. А теперь скажи, что случилось.
— Ты еще спрашиваешь?
Он сел напротив. Вика рассердилась: такой спокойный, будто они спорят о соли в супе. Она сказала, что ночью все уже объяснила. Он ответил, что ничего не понял, кроме ее желания немедленно забыть случившееся. С этим спорить было трудно. Вика посмотрела в окно, потом на него. Сашка протянул руку, но она отодвинулась, и он не стал настаивать. Несколько секунд молчали, слышно было, как в комнате Марина передвигает стул.
— Я не умею делать вид, будто ничего не было, — сказал он.
— А я не умею объяснить ей, почему это было.
— Ты сейчас говоришь за себя или за нас обоих?
Вика хотела ответить резко, но вместо этого рассмеялась — коротко, нервно. Он все-таки умел довести любой разговор до места, где готовые фразы переставали помогать. Она призналась, что сама не знает. Он встал, спросил, можно ли обнять. Она кивнула, а потом сама прижалась к нему. Второй поцелуй уже не удавалось назвать случайным. Вика остановила его, отступила к холодильнику и долго смотрела на свои ладони. Теперь разумная речь действительно стала бы ложью: она собиралась запретить то, чего сама хотела.
Он оставался рядом, не пытаясь превратить ее растерянность в согласие. Именно от этого Вике было еще труднее. Пришлось наконец самой сказать, что ей надо уйти и подумать. Сашка кивнул, подал сумочку. На лестнице она вспомнила, что опять едва не оставила косметичку, вернулась за ней и встретила Марину в коридоре. Та сонно спросила, все ли в порядке. Вика ответила слишком быстро, подруга ничего не уточнила.
Как добралась домой, Вика потом почти не помнила. В памяти остались светофоры, длинная очередь в магазине у остановки, чужой разговор про дождь. Дома сняла туфли, не включая света, и села на край кровати. Хотела позвонить Игорю, но поняла, что это было бы нечестно уже по отношению к нему. Не потому, что вдруг стала образцом честности: просто сил еще на одно притворство не осталось. Телефон положила экраном вниз и до ночи смотрела в окно.
На следующий день они обменялись несколькими обычными сообщениями. Маришка спрашивала, нашлась ли косметичка, хотя сама видела ее у подруги в руках. Вика отвечала, что нашлась, благодарила за ужин, которого почти не ела. Обе писали о пустяках. Сашка не писал совсем, и это одинаково раздражало и успокаивало: с одной стороны, правильно делает, с другой — слишком легко ему молчать. Вика несколько раз брала телефон, потом убирала. К воскресенью она уже устала от бесконечного разговора с отсутствующими людьми. Хотелось увидеть их обоих и понять по лицам хотя бы что-нибудь, чего невозможно выдумать в одиночестве.
В воскресенье супруги поехали к Вике. Марина изредка поглядывала на Сашку, уверенно ведущего машину. Она очень любила мужа и не представляла жизни без него. Но его неуемная жажда внимания иногда утомляла. Ему все время хотелось быть рядом, обнимать, целовать, придумывать продолжение вечера, а ей порой хотелось просто спать. Примерно раз в три-четыре дня они снова находили тот общий ритм, которым Марина так дорожила. Между этими днями она ловила себя на том, что заранее ищет предлог побыть одной.
Как-то она перехватила его взгляд, устремленный на Вику. Странно, но именно к подруге не ревновала, хотя к другим женщинам бывала ужасно ревнива. Поначалу мысль показалась несерьезной: что, если два самых близких человека станут близки и между собой? Она засмеялась про себя, потом несколько дней возвращалась к этой фантазии. Не собиралась ни с кем советоваться — даже с собой говорить об этом было неловко. Воображала, как Вика рассердится, как Сашка отшутится, как после всего они будут пить чай и не смогут смотреть друг на друга.
Но ревность почему-то не приходила. Вместо нее была щемящая нежность к подруге, которая никак не могла найти человека по душе. Марине казалось, что никто не обидит Вику, если рядом будет она сама. В этом рассуждении было немало самоуверенности: подруга не просила решать за нее, а Марина уже мысленно распределяла роли. Тогда она этого не замечала. Ей нравилась красивая картинка, и хотелось верить, что жизнь послушно в нее поместится.
Целую неделю мысль не оставляла. Смущали два вопроса: как уговорить мужа и как отнесется Вика, щепетильная в таких делах. Наконец Марина высказалась. Сашка сперва рассмеялся, потом несколько дней слушал то вкрадчивые, то рассудительные речи. Она не сдавалась, пока он не спросил:
— А если я влюблюсь в нее?
— Разве нельзя любить двоих? Я согласна делить тебя с Викой, но больше ни с кем, слышишь? Даже не думай о других.
Он задумался, потом сказал, что это не случка породистых собак. Как она собирается их сводить? Марина тут же предложила план с общим диваном. Ей казалось, что достаточно убрать собственное героическое тело с середины, а дальше все произойдет само. Сашка спросил, кто объяснит Вике правила. Марина ответила: потом поговорим. Это «потом» и оказалось самым неудобным местом во всем предприятии.
Теперь, по дороге к подруге, она знала о ночи только то, что Сашка рассказал ей сам. Рассказ был короткий, без подробностей, и спокойствие, с которым Марина его выслушала, удивило даже ее. Она спрашивала не о поцелуях, а о Вике: испугалась ли, что сказала утром, почему так торопилась уйти. Сашка признался, что вторая встреча вышла совсем неловкой. Марина сперва обиделась на это слово, словно неловкость была несправедливой оценкой ее замечательного плана. Потом поняла: она просто забыла предупредить главную участницу.
Машина остановилась у знакомого подъезда. Марина еще сидела, держа сумочку на коленях, и Сашка спросил, о чем задумалась. Она ответила: о том, что Вика может рассердиться. Он только посмотрел, без привычной улыбки. Поднимались молча, на площадке Марина машинально поправила мужу воротник. За дверью послышались шаги подруги, и все невысказанное пришлось на минуту отложить. Вика открыла с такой подчеркнутой веселостью, что Марина сразу узнала собственный способ скрывать тревогу. Они обнялись, Сашка протянул пакет с фруктами, и вечер начался так же, как множество прежних воскресений.
Весь вечер наблюдала, как между мужем и подругой проскакивают искорки. Вика смущалась, когда он подавал чашку или задерживал взгляд. Его внимание к самой Марине только сильнее сбивало ее с толку: никакого охлаждения между супругами не было. Вика все время вставала, то за ложками, то за салфетками, хотя стол давно был накрыт. Марина наконец не выдержала и потащила ее в ванную под предлогом помочь с полотенцами.
В маленькой ванной двухкомнатной хрущевки пришлось стоять почти вплотную. Вика потянулась к полке, Марина придержала дверь. Подруга вдруг замолчала: очевидно, решила, что сейчас начнется разоблачение. Марина увидела ее лицо в зеркале и поняла, насколько плохо продумала собственную затею. Скажи она все раньше, им не пришлось бы прятаться среди мыльниц и стирального порошка. Но теперь выбирать красивое место было поздно.
— Тебя Сашка совсем с толку сбил?
Вика вздрогнула, в глазах метнулась паника. Марина, не в силах терпеть, рассказала все: свою странную мысль, разговор с мужем, затею с диваном. Говорила быстро, иногда сбивалась на смех, который сейчас звучал неуместно. Вика слушала, прижав полотенце к себе, словно это был щит. Когда Марина наконец умолкла, спросила только одно:
— А меня ты когда собиралась спросить?
Ответа не нашлось. Марина села на край ванны, Вика осталась у двери. Теперь уже ни одна не улыбалась. Подруга не кричала, но от этого было хуже. Сказала, что несколько дней чувствовала себя предательницей, а они вдвоем в это время знали какую-то общую тайну. Марина попробовала объяснить, что не хотела ее обидеть. Вика ответила, что это ей понятно, только от понимания обида не исчезает.
Потом обе все-таки рассмеялись: столько лет дружбы, столько серьезных разговоров, а самый странный приходится вести над тазом с замоченным бельем. Смех немного помог, не отменяя сказанного. Вика попросила оставить ее одну на несколько минут. Марина вышла, сообщила Сашке, что теперь им придется разговаривать втроем и без заранее придуманного счастливого финала.
Вика накинула домашний халат поверх платья и села на край дивана. На нем всегда спали супруги, когда оставались у нее. Она смотрела на подушки, будто там можно найти ответ. Осколки прежних представлений никак не складывались обратно. Но и отказываться от Сашки лишь для того, чтобы всем было проще, она не хотела. Дверь открылась, он вошел, остановился у порога. Уже без прежнего шутливого нахальства.
— Если ты против, я уйду.
— Я не против тебя. Я против того, что за меня все придумали.
Он кивнул, сел на стул. Вика сказала, что хочет его, но не хочет потерять Марину. Прозвучало слишком просто для того, над чем она мучилась столько дней. Сашка ответил, что любит их обеих. Теперь это было предложение, которое можно принять или отвергнуть, а не разгадка тайного плана. Вика попросила позвать жену, и он сразу вышел.
Разговор получился долгим, временами нелепым. Марина ревниво уточнила, что речь только о Вике, Сашка напомнил, что они уже это обсуждали. Вика потребовала перестать говорить так, словно ее нет в комнате. Потом спросила, что будет, если однажды кому-то станет больно. Никто не нашел убедительного ответа. Обещали говорить сразу, хотя после истории с диваном обещание выглядело не особенно надежным. Именно это признание почему-то успокоило больше красивых слов.
Чай успел остыть, на кухне за окном погасли чужие окна. Марина наконец обняла подругу. Вика позволила, потом обняла в ответ. Она все еще сердилась, но уже не чувствовала себя человеком, которого тайком вычеркнули из собственной истории. Сашка сидел рядом, вертел в руках пустую чашку и впервые за вечер не пытался пошутить. Марина заметила это и сказала, что тишина ему даже идет. Тут уж рассмеялись все.
Вика еще спросила, зачем вообще было придумывать всю эту хитрость, если можно сказать прямо. Марина призналась, что прямого разговора боялась больше отказа: отказ хотя бы позволил бы отшутиться, а разговор заставлял назвать вслух собственное странное желание. Сашка хотел что-то добавить, но жена остановила его. Это была ее затея, и объясняться за нее она собиралась сама. Подруга слушала уже спокойнее, иногда перебивала. Наконец сказала, что больше не намерена угадывать, в каком смысле ее зовут в гости. Маришка ответила, что в следующий раз так и напишет: чай, разговор, никаких сюрпризов. Эта нелепая формулировка неожиданно понравилась всем троим.
Позже Маришка ушла в соседнюю комнату, оставив дверь приоткрытой. Сказала, что устала и хочет почитать, а они могут еще посидеть. Вика проводила ее взглядом, потом повернулась к Сашке. Он спросил, уверена ли она. Вместо ответа она сама его поцеловала, но тут же отстранилась и сказала: да, сейчас уверена. Остальное принадлежало им одним. В квартире стало тихо, только старые часы на кухне упорно отсчитывали новый, непривычный вечер.
Потом они сидели на краю дивана, и Вика положила голову ему на плечо. На этот раз не хотелось немедленно искать правильное название тому, что происходит. Из соседней комнаты Марина спросила, осталось ли печенье. Сашка ответил, что все съел, Вика толкнула его локтем: зачем врешь? Подруга появилась в дверях с книгой, сама достала коробку из шкафа и оставила им несколько штук, остальное унесла. Обычная домашняя мелочь оказалась странно утешительной.
Уснули под утро, наговорившись так, как прежде никогда не разговаривали. Вика засыпала с мыслью, что никакой безупречной красивой истории у них не получилось: слишком много смущения, обиды и плохо выбранных слов. Но теперь хотя бы каждый знал, в какой истории участвует. А Сашка, уже сонный, пообещал утром приготовить завтрак. Маришка из соседней комнаты немедленно потребовала яичницу, Вика — кофе. Он простонал, что второй кухни у них все-таки нет. На этой вполне прежней шутке ночь наконец закончилась.