Сестричка
Я рос обычным парнем с обычными увлечениями — девушки, спорт, техника и т.д. И тут случилась Чернобыльская катастрофа. Наш регион попал в зону загрязнения и родители в срочном порядке отправили меня из дому подальше к вдовой тётке в деревню в Тамбовской области. Посадили на поезд, дали строгие указания слушаться тётю. Меня должны были встречать в Тамбове на вокзале. Сойдя с поезда на перроне, я не увидел знакомых лиц, и отчаяние охватило меня — я не знал даже названия тёткиной деревни, не говоря уже про путь туда. Стоял на перроне и ждал, что ко мне подойдут знакомые. Пока я, как идиот, крутил задранной головой, мой чемодан растворился в неизвестном направлении! Подбежал к милиционерам, и они мне доходчиво объяснили, что за своими вещами нужно присматривать, и что шансы отыскать его приблизительно равны нулю. Однако отвели в дежурку и дали объявление по вокзалу о том, что я ожидаю своих родственников в дежурке. Пришёл не знакомый мне мужчина лет 25-ти и представился, что тётя сама не смогла приехать, а отправила его за мной, а по описанным ему приметам он меня не узнал — накладочка получилась. В общем, я таки добрался до деревни в объятия тёти и её дочери Наташи. Мне сразу же было велено идти в баню "отмывать радиацию". Раздевшись в предбаннике, я с удовольствием попарился. Выйдя одеваться, я не обнаружил своих вещей и позвал тётку.
— Твои радиоактивные вещи я сожгла, одень пока Наташин халат и домашние шорты — вы ведь одногодки и ростом одинаковые. А завтра я съезжу в райцентр и куплю тебе одежды.
Не ходить же голым! Оделся и пошёл ужинать. По поводу моего вида ни тетя, ни Наташа не сказали ни слова, как будто так и надо. На следующий день Наташа развлекала меня как могла. Показывала дом, усадьбу, фотографии затем попросила помочь по хозяйству, а поскольку в таком виде на улицу я выходить стеснялся, то занялся работой в доме — посуда, уборка. Вечером Наташа начала собираться на дискотеку и задала извечный женский вопрос: "Что одеть?" После продолжительных бесплодных попыток что-нибудь выбрать, она начала меня постепенно нервировать своими "Как ты думаешь?", "Мне подходит это платье с этими колготками?", "А если я так-то и так-то накрашусь?" Нормальный мужик это долго выносить не может, и я уверенно приближался к точке кипения. На втором часу сборов она выдала фразу, окончательно доконавшую меня:
— Давай я на тебе примерю и со стороны оценю, у нас же одинаковые размеры. Ну, пожалуйста!
После продолжительного моего молчания (сосчитал до десяти), я почти выкрикнул:
— Если от этого ты перестанешь задавать дурацкие вопросы, и это поможет ускорить процесс — давай!
Стиснув от злости зубы и в предвкушении окончания моих мучений, я шагнул ей на встречу.
— Вот и хорошо. Стань сюда. Сними халатик.
Я стал и демонстративно замер как статуя. В это время ко мне по очереди прикладывались всевозможные юбки, блузки, свитера, кофточки, платья, колготки, чулки. Потом она попросила надеть черные колготки, и пышное розовое платье. Я неловко натянул всё это, стараясь не порвать тонкую ткань. В зеркале появилось странное отражение: знакомое лицо, привычная сутулость и совершенно чужой наряд. Платье оказалось пышным, мешало видеть, куда ставлю ноги. Моё бешенство сменилось растерянностью.
— Платье спереди висит, весь вид портится. Сейчас подложим ткань.
Отвернулась, пока я поправлял подкладку поверх домашних шорт и футболки. Затем платье снова водрузилось на место, с небольшими свёртками ткани под верхним слоем. Дала обуть босоножки на невысоком каблуке в тон платья.
— Ну-ка наклонись, пройдись, присядь. Да не раздвигай ноги! Очень хорошо. Осталось подобрать макияж.
Очень сложно передать мои ощущения в тот момент. Мне всегда нравились красиво одетые девушки. Но видеть похожий наряд на себе было совершенно непривычно. А сейчас я был в ступоре и уже не знал, как комментировать Наташины действия. Раздражение прошло. Сарказм не лез в голову.
Усадив меня за стол и порывшись в своих полочках, она в мгновение ока нанесла мне макияж, приговаривая:
— Закрой глаза. Открой глаза. Поморгай.
Я опомнился лишь тогда, когда она накрасила мне губы и взбила причёску.
— Всё! Давай посмотрим, что у нас получилось. Подойди к зеркалу, повернись разными сторонами, покружись. Ты у меня самая красивая!
В зеркале я увидел человека, которого с первого взгляда не узнал бы. Попробовал выпрямиться, повернуться, и отражение стало ещё убедительнее. От волнения часто дышал, никак не мог решить, смешно это или страшно. В моей голове начался ураган, мысли пролетали одна за другой. "Это я-то, воспитанный настоящим мужчиной! Я, который терпеть не мог бабских глупостей, который всегда довольно небрежно относился к своему внешнему виду! Я теперь стою и откровенно любуюсь собой в женском наряде! И мне это нравится! Вот будет разговоров! А если кто-нибудь увидит? Стоп! Мне послышалось, или Наташа назвала меня в женском роде!!! Нет, надо это немедленно прекращать!"
Я повернулся к Наташе и уже приготовил подобающие слова, чтобы поставить её на место и тем самым укрепить собственное сильно пошатнувшееся мужское достоинство, но она уже с бледным лицом ложила трубку телефона. Я понял, что произошло нечто из ряда вон выходящее, и слова застряли в горле. Наташа упала на диван и разрыдалась. Сквозь сопли и всхлипы я слышал только:
— Он не придёт: Он меня бросил: У меня никогда не было ближе и родней человека: Мы с ним столько лет вместе:
Я подошёл и как мог успокаивал её.
И в этот момент мне вдруг захотелось, чтобы Мать-земля подо мной расступилась и мгновенно проглотила меня — в комнату вошла тётя! Я представил себе о чём она думает, и ни одно из направлений её мыслей мне не понравилось: дочь рыдает — значит я её обидел, я в платье — значит сейчас начнут смеяться. Меня парализовало, и повлиять на ход событий я не мог. Приласкав Наташу, она постепенно вытянула из неё суть случившегося, при этом всё нежнее на меня поглядывая. И сама заплакала
— Дима, присядь возле меня.
Я сел. Тётя обняла меня одной рукой, а Наташу — второй, прислонив к себе наши головы.
— Хорошие вы мои. В жизни не всегда случается то, чего страстно хочешь. Ты мечтала всю жизнь иметь сестричку, а я — вторую дочку. Ты росла сиротой без отца, потом у тебя появился этот парень, я видела, что ты влюбилась, и он для тебя заменил всех. Мне он тоже нравился, я даже попросила его съездить в Тамбов за Димой, и он с готовностью согласился. ("Ага, так вот это кто!" -подумал я) Но жизнь — коварная штука: Теперь у тебя чувство полного одиночества. Но мы — твоя семья и постараемся помочь тебе. Правда, Дима?
— Угу.
— Мама, почему у меня нет сестры?
Это был риторический вопрос, поскольку она прекрасно знала, что её отец умер вскоре после её рождения.
Постепенно Наташа успокоилась, а тётя занялась домашними делами. Я решил, что пора переодеться, ведь тётя должна была привести из города мне одежду, о чём я её и спросил. — Нет, сегодня не удалось выбраться в город, совсем закрутилась на работе.
Когда я попросил Наташу помочь мне снять платье, она подошла, обняла меня и сказала:
— Не раздевайся, пожалуйста. Побудь моей сестрёнкой. Хотя бы один вечер. Мне так будет легче. Ты очень красивая.: Пожалуйста!
Я не знал, что ответить, но на фоне её переживаний мои проблемы показались пустяком, и я согласился. Она с искренней нежностью поцеловала меня в щёку, мне стало легче.
— А тётя? — спросил я.
Наташа ушла и вернулась со своей матерью.
— Наташа сказала мне, и я тебя тоже попрошу об этом. Ведь всё равно одежды для тебя нет и придётся ходить в женском. А если кто тебя и увидит, то в деревне ещё ни кто не знает, что ко мне приехал племянник, а не племянница. Тем более что у Наташи так хорошо получилось тебя одеть, что ни кто и не различит в тебе парня.
Обернувшись к зеркалу, я посмотрел на себя как бы со стороны и понял, что тётя права и её доводы прозвучали убедительно.
Перед выходом Наташа убрала со стола фотографии, а я задержался над снимком, где она ещё маленькая стоит возле своей матери. Рядом мужчина, которого я почти не помнил: её отец. Она заметила взгляд, молча закрыла альбом. Я хотел сказать, что дома тоже всё осталось как-то неправильно: родители там, я здесь, вещи исчезли, даже обычную свою куртку не могу надеть. Но сравнивать было неловко. Включили радио, послушали несколько минут, не услышав ничего, что касалось именно наших домов. Наташа сказала, что завтра можно сходить к речке, если погода не испортится. Я согласился. Простой план на завтра почему-то успокаивал лучше всех разговоров о том, как всё обязательно устроится. Потом тётя позвала ужинать, и мы снова сели за стол, будто ничего необычного за день не произошло.
После мы пошли в сад на скамейку и там долго в темноте разговаривали с Наташей о жизни.
Был уже первый час ночи и Наташа пошла умываться и ложиться спать. Я сказал, что скоро приду. Очень хотелось посидеть в одиночестве и разобраться с мыслями, накопившимися за этот день.
Через некоторое время, как в доме погасли огни, я услышал сзади шорох кустов и шёпот:
— Наташа:
Меня опять как молнией поразила мысль: "Это её парень, Сергей! Он думает, что видит Наташу, ведь платье то её, а в этой темноте лица различить не может. Но он вёз меня из города и знает меня в лицо. Позору не оберёшься. Как потом людям объяснять? В деревне молва расходится быстро."
Он подсел на скамейку, обнял за плечи, начал шептать слова примирения. Попахивало алкоголем. Темнота такая, что и я с этого расстояния лица не различал. Значит, моего тоже не видит. Решил выждать, улучить момент вырваться в дом. Сергей прижимал всё сильнее, я отодвинулся, но он взял за рукав.
— Не надо было из-за меня так коротко стричься, — сказал, пытаясь разглядеть причёску. Я пригнулся, прикрыл лицо ладонью.
Держал меня крепко, как будто боялся, что опять убегу. Мне это совсем не нравилось, но заговорить своим голосом было страшно. Сейчас узнает, завтра вся деревня будет показывать пальцем. Такая вот логика: лучше терпеть чужую навязчивость, чем объяснить, почему сидишь в чужом платье. Пока я это обдумывал, он вытащил из кармана сложенный лист.
— Давай в знак примирения.
Положил бумагу передо мной. Я старался не поднимать головы. Рассмотреть ничего не мог, только почувствовал под пальцами неровный край. «Мама родная, что собирается делать?»
— Ты же хотела, чтобы всё стало, как раньше. Никто не увидит за кустами. Просто прочитай и подпиши, чего тут страшного.
Пытался сунуть лист в руку, а я отводил. Он взял мои пальцы, разжал, вложил карандаш. В голове крутилось одно: что делать? Меня принимают за Наташу, заставляют отвечать за её ссору, а я боюсь произнести собственное имя. Вдруг появилась шальная мысль: притворюсь дальше, всё равно по темноте ничего не поймёт. Может, подпишу какую-нибудь ерунду, отвяжется. Теперь стыдно за эту сообразительность, но тогда она показалась единственным выходом.
Наклонился над листом. Сергей стал подсказывать вполголоса, будто диктовал на уроке: «Я больше не сержусь, ты ни в чём не виноват». Я написал первое слово, остановился. Он решил, что не вижу, подвинулся ближе, прикрыл бумагу от ветра. Я старался выводить буквы чужим, мелким почерком. Знал, как Наташа пишет записки: круглые петли, длинные хвосты. Вчера ведь целый альбом показывала, на каждой фотографии подпись. Хотел скорее закончить и уйти.
«Господи, что делаю? Пишу от её имени как дурак. Видел бы кто из знакомых!» Тут внутренний голос возразил: ничего страшного, несколько строк, никто не узнает. Сейчас играешь роль, так и играй до конца. Чем быстрее закончится, тем лучше. Я даже старался не царапать карандашом слишком громко, словно бумага могла выдать меня голосом. Сергей расхаживал перед скамейкой, возвращался, заглядывал через плечо. Потом забрал лист, хотя я ещё не дописал, и сердито потребовал подпись.
Я ткнул карандашом вниз, промахнулся мимо строки. Он взял мою руку, показал место. От неожиданности дёрнулся, грифель сломался. Стало совсем тихо. В доме кто-то прошёл, скрипнула половица. Сергей выругался шёпотом, достал из кармана второй карандаш, уже короткий, обгрызенный. Видно, готовился к этому разговору не одну минуту. Я вдруг понял: он не мириться пришёл, а получить бумажку, с которой потом можно рассказывать свою версию. И я ему помогаю.
Внутри всё разделилось надвое. Одна часть требовала немедленно встать, назвать себя, отдать этот дурацкий лист. Другая твердила: досиди, осталось немного, не устраивай шума. Я ведь только хотел успокоить сестру, согласился на один вечер, а теперь вынужден изображать её перед человеком, который сам её обидел. Почему чужие решения так легко превращаются в мои обязанности? Пока задавал себе умные вопросы, карандаш уже вывел начало подписи.
В доме загорелся свет. Луч упал мне на лицо, я не сразу придал значение: смотрел на кривую букву, пытался превратить в другую. Сергей замер, потом быстро забрал бумагу.
— Вот это да! Ты кто?
Присел на корточки, пристально посмотрел почти в упор.
— Дима? Наташин брат?
Дошло: разоблачили. От стыда покрылся испариной. Хотел вскочить, но он всё ещё стоял перед скамейкой, перекрывал дорогу.
— Что значит? Какой маскарад? Со странностями?
Посыпались вопросы. Потом сел рядом, долго разглядывал. Бежать уже бессмысленно: знает имя, знает дом. Завтра вся деревня узнает. Нужно решать здесь, договориться о молчании. Сергей поднялся, прошёл взад-вперёд, вернулся. На этот раз смотрел не столько насмешливо, сколько растерянно. Свою бумагу держал в кулаке.
— Ну выкладывай, нечаянная моя собеседница. Что будем делать?
Похоже, тоже боялся огласки. Вместо примирения с Наташей весь вечер диктовал её двоюродному брату записку о собственной невиновности. Рассказ хороший, только не для того, кто собирался выглядеть серьёзным человеком. Я решился, подробно всё объяснил: чемодан, баня, сожжённые вещи, примерка, звонок. Под конец уже говорил обычным голосом. Впервые за несколько минут стало легче дышать.
Он не перебивал, только покачивал головой. Когда дошёл до тётиной просьбы, усмехнулся: у них, значит, сегодня семейный театр. Я хотел возразить, что меня никто заранее не предупреждал, но сам услышал, как жалко звучит. Согласился ведь. Только согласие посидеть в платье вовсе не было согласием писать за Наташу любые слова. Теперь надо было хотя бы это объяснить.
После рассказа почувствовал облегчение: скрывать больше нечего, осталось условиться об общей тайне. Сергей сидел, молча вертел бумагу, разглаживал сгибы. Я смотрел, как карандашная подпись расплылась на влажном месте, и надеялся, что лист просто порвут.
— Почерк похож, — сказал он. — Девичий почти.
Придвинул ко мне лист, погладил ладонью, распрямляя. Мне уже всё это надоело. Хотел поставить точки, закрыть тему, разойтись.
— Договоримся, никто ничего не узнает?
— Согласен. Но нужны гарантии, что не проговоришься.
— Какие? Я на всё согласен.
— Допишешь письмо как следует. Потом отнесёшь ей утром. Скажешь, нашёл у калитки. Тогда оба будем молчать.
Ошеломило. «Ни за что. Хватит уже! Что я, посыльный? Сейчас дам по морде, дальше будь что будет!» Другая половина сознания тут же возразила: поздно, начал — заканчивай. Бумагу ведь можно утром спрятать, сказать, потерял. Только он знает про платье, а ты знаешь про письмо. В таких расчётах всегда почему-то выходило, что уступить должен я. Сергей видел нерешительность, не торопился, словно спокойно ждал решения, которое уже принял за меня.
Мне стало холодно. Через тонкие подошвы босоножек тянуло от земли, на плечах ничего тёплого. Захотелось в дом, снять краску с лица, лечь. От этого готов был согласиться на любую короткую дорогу. Сергей протянул карандаш, показал на спинку скамейки: там удобнее писать. Встал и повернулся, уперев лист в деревянную планку. Пытался ни о чём не думать, только скорее выполнить.
Он стоял сзади, диктовал. Вначале обычные слова: не сердись, поговорим, завтра зайду. Потом опять пошло про то, что сам ничего не сделал, она неправильно поняла, не нужно никому рассказывать. Я записывал, хотя внутри поднималась злость. Карандаш скользил по неровной бумаге, под ней чувствовались щели между досками. Лист сминался, приходилось придерживать двумя пальцами. Сергей возвращал мою руку на строку, если останавливался, и говорил, что осталось совсем немного.
Минут десять провозились. В доме свет снова погас. Я поднял голову, хотел проверить, не вышла ли Наташа, но Сергей велел смотреть на бумагу: потеряет мысль. Было обидно, что даже повернуться не могу без замечания. Совсем недавно я считал себя человеком, который не терпит бабских глупостей, а сейчас боялся возразить пьяному гостю в собственном саду. Дело, как выяснилось, было вовсе не в платье. Просто стыдом меня держали крепче, чем руками.
На последней строке сильно надавил, грифель прорвал бумагу. Сергей раздражённо вздохнул, велел прижать сверху другой лист. Откуда у него столько бумаги? В кармане нашлась целая сложенная тетрадная страница. Оказывается, первое письмо он уже пробовал написать сам, потом смял. На обороте я увидел начало другой версии. В ней виновата была Наташа. Он быстро перевернул, сказал не отвлекаться. Я всё-таки запомнил несколько слов.
Мысли крутились одна за другой. «Посмотри на себя: стоишь над скамейкой в чужом платье, переписываешь чужое оправдание, руки дрожат, на губах высохшая помада. А потом ещё понесёшь это сестре как честно найденную записку. Хорош помощник!» Стыд за наряд вдруг отступил перед совсем другим стыдом. Хотелось просто порвать всё, но не сделал. Вместо этого испортил очередную букву, и Сергей решил, что я опять плохо вижу.
Спросил, долго ли осталось. Ответил: почти всё, только добавит важное. «Ты сама знаешь, что без меня тебе будет хуже». Вот это я не стал писать. Сказал, что места нет. Он потянул лист, показал свободный угол. Я повторил: нет места. В первый раз за вечер мой голос прозвучал твёрдо. Сергей посмотрел, хотел что-то сказать, потом махнул рукой. Назвал упрямой девчонкой, тут же поправился: упрямым. Обоим стало неловко, но смешно мне уже не было.
Он всё ещё не отпускал: проверял написанное, просил переписать два слова, потом ещё одно. Я понял разницу между тем, кто придумал условие, и тем, кто боится отказаться. Первый всегда найдёт, что добавить. Второй будет ждать, когда наконец достаточно. Никакой новой жизни за этим не открывалось, только всё более мелкие чужие распоряжения. Ради интереса перестал подавать карандаш сразу. Сергей нетерпеливо протянул ладонь, потом сам взял со скамейки. Мелочь, но приятно.
— Вот так. Теперь нормально, — сказал он, складывая письмо.
Положил рядом, ещё раз повторил, что утром отдам Наташе. Потом словно успокоился, стал говорить мягче: молодец, выручил, никому не нужно знать. Будто вся эта история была дружеской просьбой, а не торгом моим страхом. Я кивнул, чтобы скорее закончить. Уже понял, что спорить о словах можно до утра, а хотелось хотя бы дойти до двери.
Сергей забрал карандаши, сунул черновик в карман, похлопал меня по плечу.
— Одевайся теплее, иди домой. Слово сдержу, никто не узнает.
Ушёл через забор. Я подобрал письмо. Пальцы затекли, спина ныла от долгого стояния над скамейкой. Шёл осторожно, чтобы не наступить на подол и не выронить бумагу. То, что теперь должен с ней делать, было совершенно непонятно. Отдать — значит предать Наташу, спрятать — значит ждать, когда Сергей спросит. Хотелось вернуть хотя бы тот момент, когда ещё можно было сказать собственным голосом: ошибся, это не она.
У спальни увидел через дверь, что Наташа смотрит из своей комнаты. Уже не плачет, лицо серьёзное.
— Я всё видела. Ты долго не приходила, выглянула позвать. И услышала, как он диктовал. С ним окончательно решено. А с тобой договоримся: теперь ты моя сестрёнка Диана, ведёшь себя соответственно, а я никому не расскажу, как ты помогал ему письмо писать. И отдай сюда. Потом умойся, надень ночную рубашку и спать.
Письмо протянул сразу. Хотел объяснить, что не всё написал, что пытался отказаться. Но она смотрела так, что слова опять застряли. Мне ничего не оставалось, как принять её условия. По крайней мере, так я сказал себе в ту ночь. А собственное имя — Дима — всё крутилось в голове, и я никак не мог понять, почему произнести его оказалось труднее, чем целый вечер говорить за других.