Любимая жена
На мою жену приятно посмотреть. Нет, она не просто красавица, она особенная. Чудесная фигурка, будто выточенная из слоновой кости. При небольшом росте, сто пятьдесят семь сантиметров, держится так, что замечаешь сразу. Десять лет замужества, рождение дочки, сорок четвёртый размер одежды — всё это я перечислял с такой гордостью, словно имел прямое отношение к её красоте. Она говорит, что не даёт себе расслабляться. Я предпочитаю видеть результат: улыбку, кошачьи зелёные глаза, недюжинный темперамент. Познакомились ещё в студенческую пору. Денег не было, сыграли скромную, но шумную свадьбу и стали жить-поживать, добра наживать.
У нас всё было хорошо. Как-то сразу вошли в семейную жизнь: может, потому что жили отдельно, может, проблемы спрессовали намертво. Поначалу работали в разных фирмах, потом я пошёл в гору — соучредитель, затем владелец небольшого дела, приносившего хороший доход. С рождением дочери жена окунулась в домашние заботы. Материнство — не просто так. По сути, оказалась в четырёх стенах, даже я перешёл на второй план. Не то чтобы обижался: были работа, друзья и, что греха таить, связи на стороне. Нет, не к тому веду, что разрыв и тумбочка в комиссионку. Просто, наверное, надо было что-то менять. Только я всё находил причины не начинать разговор. Как водится, за нас решил случай.
Была общая знакомая ещё с института — Наташа. Красавица из красавиц, рост под сто восемьдесят, ноги от коренных зубов. В отношениях ей всё время чего-то не хватало: то скучно, то не тот человек, то уже пора двигаться дальше. Я тоже оказался в её длинном списке. Жена об этом не знала или предпочитала не обсуждать. Дружить нам это не мешало. Потом Наташа пропала на несколько лет. И вдруг звонок: приглашаю всем семейством на сабантуй в наш загородный дом. Именно так, с ударением на «наш». Вот это номер — неужели нашла того, с кем захочется задержаться? Я задавал себе вопрос с любопытством и совершенно лишней самоуверенностью: будто имел право оценивать её выбор.
Дочку оставили няне, сами при полном параде поехали за город. Хороший коттеджный посёлок, везде виден достаток. Трёхэтажный дом сразу выдавал работу архитектора. Встречают хозяин с хозяйкой на крыльце. Натаха изменилась: свежая, весёлая, выглядит довольной собой. А про хозяина я сначала мысленно наговорил неприятного. Невысокий, плотный армянин лет сорока — сорока пяти, короткие ноги, дорогой костюм. Рядом с Наташей смотрелся неожиданно. Меня это почему-то особенно занимало. Он пожал руку, представился Тофиком, а я уже успел составить мнение, основанное главным образом на том, что не ожидал увидеть именно его.
Даже отменный крой костюма не менял первого впечатления. С Натахой они казались мне комической парой, как Гржемилик с Вахмуркой. После паузы прошли в дом. Дамы уединились посплетничать, мужчины отправились к бару. Обычное начало вечеринки. Тофик оказался заводным и весёлым, с таким не скучно. Пришлось нехотя пересмотреть прежний приговор. Были его коллеги и несколько незнакомых семейных пар. Я оглядел компанию и сразу выделил жену: как грациозно сидит, положив ногу на ногу, слушает Натаху. Та щебетала ей на ухо, размахивая руками, обе смеялись и поглядывали на хозяина. Ну, думаю, золотая моя, рассказы тебя явно заинтересовали. Знаком этот смех слишком хорошо. Я мог бы подойти и спросить, о чём говорят. Вместо этого решил, что всё понял без вопросов.
Застолье шло своим чередом. Гости перебрались к бассейну, фуршет продолжился там. Меня уже вовсю занимала знойная особа лет двадцати двух — двадцати трёх: её спутник успел перебрать и уснул. Она показалась симпатичной, а отказывать вниманию я не привык. После нескольких танцев незаметно исчезли из общего поля зрения. Дом огромный, найти тихий угол несложно. Мы остались вдвоём, целовались; дальнейшая близость взрослых людей не требует подробного отчёта. Через некоторое время она устала, устроилась на диване и задремала. Я не стал будить. Вечер ещё впереди, а оставлять жену надолго вроде бы нехорошо. Перед выходом остановился возле зеркала. На плече остался след помады, ворот рубашки смялся. Я принялся приводить себя в порядок с деловитостью человека, который не первый раз занимается подобным. Из коридора кто-то спросил, свободна ли комната. Ответил, что нет, здесь спят. Собственный голос показался неожиданно спокойным. Девушка на диване даже не пошевелилась. Я прикрыл дверь, постоял ещё секунду и пошёл туда, откуда доносилась музыка. Внизу никто не удивился моему появлению: в большом доме гости непрерывно исчезали и возвращались, каждый был занят собственным вечером. Именно так объяснил себе возвращение: заботливый муж, не желающий, чтобы она скучала. О том, где сам только что был, предпочёл не думать.
Вернувшись, нашёл идиллию: жена танцует на открытой веранде и, кажется, не заметила исчезновения. Поцеловал, сослался на головную боль: пойду, мол, по парку, а ты веселись. Голова действительно болела от динамиков и виски. Только в сад я не пошёл, завернул к бару, налил ещё и принялся осматривать дом. Побродил, нашёл уютный кабинет с диваном. Спальни были заняты: где храпели, где разговаривали за закрытой дверью. Кабинет показался идеальным. Я вытянул ноги, закрыл глаза, но тишина продлилась недолго. На лестнице зазвенел знакомый смех. Ох уж этот смех! Сам не знаю почему, встал и спрятался за портьеру. Наверное, в любую другую минуту мне показалось бы смешным такое поведение. Сейчас же любопытство сразу предложило оправдание: посмотрим, чем занимается благоверная, пока муж якобы дышит воздухом.
Я почему-то не сомневался, что когда-нибудь жена увлечётся другим. Новых впечатлений хочется всем — такое объяснение отлично подходило к моим собственным поступкам. Но представить, что правильная жена легко решится на это именно сегодня, оказалось труднее. В кабинет вошли она и хозяин дома. Тофик снял пиджак, рукава рубашки закатал. Жена держала его за руку. Внешность, которую я уже успел высмеять, вдруг стала занимать меня с другой стороны: что она в нём нашла? Он предложил сесть, она осталась стоять. Потом сама приблизилась и поцеловала. От неожиданности я почти вышел. Однако остался, прижавшись к стене. Волнение было такое, что забылись и головная боль, и бокал, который я всё ещё зачем-то держал.
Тофик обнял её за талию, она улыбнулась. Они говорили негромко, часть слов терялась за музыкой снизу. Жена смеялась иначе, чем за столом: коротко, смущённо, словно сама не верила происходящему. Мне было неприятно узнавать эту интонацию и одновременно хотелось услышать больше. Он потянулся поцеловать снова, она положила ладонь ему на грудь и попросила подождать. Тофик остановился, хотя на лице мелькнуло раздражение. В этом крошечном движении было что-то совсем не похожее на весёлого хозяина у бара. Я заметил и тут же решил, что показалось. Очень удобно выбирать, какую часть увиденного считать существенной. Портьера была тяжёлой, за ней быстро стало душно. Я осторожно переставил бокал на подоконник и сразу пожалел: стекло тихо звякнуло. Тофик поднял голову. Жена тоже посмотрела в сторону окна, но тут снизу кто-то закричал, и оба решили, что звук пришёл оттуда. Я стоял неподвижно, чувствуя себя гораздо глупее, чем минуту назад. Теперь уже боялся выйти не только из-за увиденного. Пришлось бы объяснять, сколько времени здесь провёл и почему молчал. Чем дольше оставался, тем труднее становился обычный шаг из-за ткани в комнату. Я даже прикинул, не получится ли уйти незаметно, когда они отвернутся, но дверь находилась слишком далеко.
Жена села в кресло, Тофик устроился на краю стола. Мне была видна только половина её лица. Она спросила, не будет ли Наташа искать его. Он ответил, что не о чем беспокоиться. Я не понял, означает ли это настоящую договорённость между ними или привычную отговорку. Жена тоже переспросила. Тофик усмехнулся, перевёл разговор, и она почему-то не стала настаивать. Он заговорил о доме, показал на полку с фотографиями. На одной они с Наташей стояли возле недостроенной стены. Жена взяла снимок, долго рассматривала, потом спросила, давно ли здесь всё закончили. Я видел угол фотографии и помнил, как сам несколько лет назад таскал её по магазинам выбирать вещи для нашей квартиры. Тогда всё было важным: цвет полки, ширина стола, где поставить детскую кровать. Теперь я чаще узнавал о домашних переменах после того, как их уже сделали. Слышать, как она с таким интересом спрашивает про чужую стройку, оказалось неожиданно обидно. Тофик отвечал охотно, как человек, привыкший, что его достижения внимательно слушают. Я подумал о собственной исчезнувшей знакомой и ощутил странную досаду: у всех здесь словно были объяснения, которыми удобно пользоваться, пока никто не задаёт следующий вопрос.
Они снова поцеловались. Я стоял за портьерой и не мог решить, что сильнее: ревность или желание продолжать смотреть. Тофик сдвинул кресло ближе к дивану, помог жене подняться. Она засмеялась, поправила платье. Дальше я отвёл взгляд. Всё, что происходило между согласными взрослыми, могло остаться их личным делом, но я-то добровольно сделал себя тайным зрителем. Несколько минут смотрел на тяжёлую ткань перед лицом и слушал собственное дыхание. В любую секунду мог кашлянуть, выйти, прекратить нелепую сцену. Не сделал этого. Потом в комнате снова зазвучали обычные голоса. Тофик сидел на диване, жена неподалёку. Он попросил принести виски так буднично и властно, будто отдавал распоряжение персоналу.
Сказал бы я ей такое подобным тоном, получил бы резкий ответ. А она на секунду замешкалась, потом поднялась. Меня это задело сильнее поцелуя. Увидеть её увлечённой другим ещё мог как-то объяснить. Увидеть, что она подчиняется чужой небрежной просьбе, — почему-то нет. Жена поправила волосы и вышла. Тофик остался, развалился поудобнее, достал телефон. О чём говорил, я не разобрал. Смех, короткие ответы, взгляд на часы. Мне впервые пришло в голову, что для него сегодняшний вечер может быть куда менее необычным, чем для нас.
Жена вернулась с бокалом. Он пригубил, поставил на стол и предложил ей сесть рядом. Она сказала, что нужно скоро вернуться к гостям. Тофик ответил: успеется. Ей, кажется, нравилось внимание, но не нравилось, что теперь он распоряжается временем. Она посмотрела на дверь. Я знал этот взгляд: дома он означал, что она уже решила уйти, только выбирает момент. Тофик не заметил или не захотел замечать. Придвинулся, положил руку ей на плечо. Жена осторожно убрала ладонь, попросила не торопить. Он засмеялся, словно просьба была частью игры. От этого улыбка исчезла с её лица.
Несколько секунд никто не говорил. Тофик отпил виски и спросил, зачем она вообще пришла сюда, если собиралась так быстро уйти. Мне вопрос показался неприятным. Жена подняла голову: а разве одно не может быть после другого? Она могла захотеть побыть с ним и потом захотеть вернуться. Он пожал плечами. Я ждал, что сейчас всё закончится обычной шуткой. Но она молчала, и хозяину пришлось первым отвести глаза. В этой комнате он привык чувствовать себя человеком, которому не отказывают даже в мелочах.
Жена встала. Тофик тоже поднялся и загородил удобный проход к двери, будто собирался продолжить разговор. Она остановилась возле стола. Пришлось идти вокруг кресла. Он поймал её за запястье. Она резко попросила отпустить. Я уже отодвинул край портьеры, но он разжал пальцы раньше, чем успел выйти. Улыбка у него стала совсем другой: не приглашение, а попытка показать, что ничего серьёзного не произошло. Жена потёрла руку и сказала, что не любит, когда её удерживают. Он ответил, что всего лишь хотел договорить.
Я думал, она сейчас развернётся и уйдёт без слова. Но она осталась возле двери и повторила своё требование уже спокойно, почти раздельно: никаких попыток решать за неё. Тофик слушал с таким видом, будто обсуждают не его руку, а случайную неловкость кого-то другого. Потом спросил, не слишком ли строго она к нему относится. Жена не ответила. Я невольно вспомнил, сколько раз сам пользовался похожей фразой: вместо разговора о поступке предлагал обсуждать чужую реакцию. Сейчас услышать её со стороны было особенно неприятно.
Тофик снова подошёл, но на этот раз остановился на расстоянии. Сказал, что не хотел обидеть. Жена кивнула, однако ближе не подошла. Разговор стал тягучим, неловким. Снизу доносилась музыка, кто-то громко смеялся. Я видел только их профили и не понимал, почему всё ещё остаюсь в укрытии. Может, надеялся, что вот сейчас получу окончательное объяснение, после которого сам решу, как правильно чувствовать. Объяснения не появлялось. Были два человека, которые по-разному представляли один и тот же вечер, и третий, спрятавшийся от собственной ответственности за следующий шаг.
Жена наконец взялась за ручку. Тофик положил ладонь на стол, громко выдохнул и бросил какую-то фразу про испорченное настроение. Она остановилась, но лишь затем, чтобы сказать: настроение портится не от слова «нет». После этого вышла. Дверь закрылась негромко. Он ещё постоял, выпил виски, посмотрел на кресло и раздражённо передвинул его обратно. Я едва успел спрятаться глубже, когда он повернулся к окну. Однако хозяин не стал подходить: забрал телефон и тоже вышел в коридор.
В кабинете было тихо. Я смотрел на пустой стол и пытался понять, что именно сейчас увидел. Собственная ревность не исчезла, любопытство тоже. К ним прибавилось нечто гораздо менее удобное: стало трудно продолжать прежнюю историю о том, что все просто развлекаются. Даже внутри одного вечера люди успевают захотеть разного. И никакое моё тайное одобрение или неодобрение не имеет отношения к тому, что жена разрешает другому человеку. Я бы, наверное, рассердился на того, кто начал бы объяснять мне это вслух. Сейчас же объяснение возникало само и оттого раздражало ещё сильнее.
Потом я увидел её через щель: нетвёрдой от усталости походкой направилась в ванную, поправляя волосы. На лице было выражение, которое я не сумел разобрать. Хотел догнать, но вместо этого почти бегом вернулся к новой знакомой. Она мирно спала. Я громко позвал, она вскочила, испугавшись. На неё обрушился совершенно нелепый поток вопросов: почему лежит здесь, почему не спускается, зачем вообще пришла со мной? Она смотрела, не понимая, откуда взялось столько злости. Сказала, чтобы я убрал руку с её плеча. Я сначала не расслышал, потом всё-таки отпустил. Она поднялась, взяла вещи и потребовала дать пройти. Мне хотелось удержать хотя бы разговор, заставить ответить, объяснить собственное появление чем-нибудь убедительным. Вместо этого я снова повторял бессвязные претензии. Девушка остановила: ей не нужно оправдываться за то, что устала и заснула. Потом обошла меня и вышла. Я остался в комнате и опустился на ковёр возле дивана. За дверью прошли двое, один громко рассказывал смешную историю, другой пытался вспомнить, куда дел куртку. Меня никто не искал. На маленьком столике стоял нетронутый стакан воды. Я взял его, выпил половину и заметил, как дрожит рука. Не от сильного чувства даже, а от всей нелепой беготни, от жары за портьерой, от выпитого. Хотелось обвинить вечер, дом, хозяина, громкую музыку. Каждое объяснение годилось на секунду, потом снова вспоминалось лицо девушки, которую я только что разбудил собственным раздражением. Она не имела отношения к тому, что происходило наверху, и всё равно первой получила мои претензии. От этого было особенно трудно подняться и выйти обратно к людям. Теперь уже не было ни зрелища, ни чужого смеха, за которыми можно спрятать собственное поведение.
Минут тридцать приходил в себя, ещё пятнадцать принимал душ, собирался с мыслями. Нужно было найти жену, вернуться к гостям и решить, каким голосом начать обычный разговор. Но если я думал, что на этом всё кончилось, то сильно ошибался...