Безработица
Мы с женой Леной женаты пять лет. Детей нет: поженились студентами, постоянного жилья не было, перебивались в общежитии, у друзей на даче. Жизнь разнообразили, как могли два молодых здоровых человека, которым всё время не хватало собственного угла.
Все, что случилось, произошло после того, как у Лены умерла бабушка и оставила ей в наследство дом в частном секторе, состоящий из четырех комнат. В детстве и юности Лена часто гостила у бабушки, и хорошо знала этот дом.
После завершения всех формальностей мы переехали в свое новое жилье. Устроились на работу в своем районе. Лена работала в одном из крупных банков и сейчас перевелась в один из филиалов, который находился недалеко. Я продолжал работать на своей прежней фирме. Мы занимались, как это сейчас говорят «всем». Заработки у меня были периодические, а вот времени хоть отбавляй.
В доме мы сделали ремонт, а так как комнат было много, а нас мало, то мы придумали каждой комнате свое предназначение. Так у нас была гостиная, спальня и по одной комнате на каждого. При этом мы договорились, что каждый свою комнату обустраивает по-своему. Я в своей комнате поставил телевизор, компьютер, диван и достаточно вместительный шкаф. Лена свою комнату обустроила в типично женском стиле — зеркала, столик для макияжа, разные картинки, столик для женских журналов, мягкий пуфик и небольшой шкаф для одежды. Гостиная и спальня полностью соответствовали своему предназначению. В ванной мы повесили две полочки — одна для Лены, другая для меня. На Лениной полке было множество баночек, тюбиков и других женских прибамбасов. На моей полке располагались бритвенные принадлежности и зубная щетка с пастой, остальное место было пустым.
Так прожили полгода. Лена работала ежедневно, я большей частью сидел дома. От малоподвижной жизни поправился. Спортивным никогда не был, всегда пухленький. В школе мальчишки дразнили, теперь Лена тоже советовала заняться собой. Шутила, что скоро вместо моих бесформенных маек придётся подбирать настоящий гардероб. Я краснел: говорить о внешности было неловко, легче сделать вид, будто шутки не касаются.
Она внимательно посмотрела, улыбнулась: если сам собой не займусь, займётся мной. А я совсем разленился, продолжал наслаждаться ничегонеделанием. Приходя, Лена оглядывала мою старую футболку, спрашивала, долго ли ещё буду ходить как человек, которого случайно оставили сторожить пустой дом. Смеялся, но втайне хотелось, чтобы кто-нибудь действительно придумал мне другой вид. Сам бы ни за что не пошёл выбирать.
Один раз летом во время капитальной уборки Лена пожаловалась, что у нее скопилось много своей одежды, которую она уже не носит и в шкаф она уже не помещается, а выбрасывать жалко. И попросила, чтобы я выделил ей немного места в моем шкафу. Я воспринял это как посягательство на мою территорию. Но она так жалостливо смотрела на меня, что мое сердце не выдержало, и я согласился. Радостно завизжав, она бросилась собирать вещи, которые собралась перенести ко мне. Когда я увидел эту гору женского белья, мне стало не по себе, и я уже пожалел о своей уступчивости. Однако отступать было поздно. Чего там только не было и юбочки, и кофточки, и блузочки, и платья, и колготки, и трусики, и лифчики и много других женских мелочей.
— Вот — сказала Лена — это пока все.
Освобождать место пришлось долго. Лена ушла готовить ужин, я перебирал перенесённое. И вдруг вспомнил, как в детстве примерял мамины платья: не ради чего-то особенного, просто хотелось узнать, как выглядят чужие вещи на мне. Теперь держал ситцевое платье в горошек, которое жена раньше любила. Приложил поверх футболки, посмотрел на длину. Почти моего размера. Отложил, снова взял. Не мог решить, смешно это или любопытно, и почему вообще так стесняюсь, если в комнате никого.
Нижнее бельё сложил отдельно, аккуратно разгладил. Потом снова потянулся к платью, изучая застёжку. Не заметил, что Лена уже стоит в дверях. Услышал шорох, обернулся с вещью в руках. Смутился, она понимающе улыбнулась.
— Нравится?
Не нашёл ответа, покраснел. Лена подошла, показала боковую молнию, сказала, что интересоваться одеждой не запрещено. Если хочу примерить, можно спросить, а не делать вид, будто только разбираюсь с полками.
— Примерь, — сказала, протягивая платье. — Только аккуратно, ткань старая.
Я засмеялся, отделался шуткой, обнял жену, усадил рядом на диван. Мы поцеловались, потом долго обсуждали, почему мне стыдно даже держать платье. Она удивлялась, я пытался объяснить и сам путался. В конце концов сказала, что готова хоть каждый день давать разбирать свои вещи, если от этого наконец начну говорить, чего хочется. На диване вдвоём было хорошо, но примерить при ней так и не решился.
— Если действительно собой не займёшься, сама за тебя всё подберу, — повторила она. — Только не жалуйся потом на мой вкус.
Воспринял как шутку, ответил, что с радостью отдаюсь во власть её вкуса. Лена улыбнулась слишком внимательно, а я уже засыпал, довольный, что неприятный разговор закончился без насмешек.
Дальше жизнь пошла своим чередом. Единственное, что ее омрачало, это то, что наш и без того хилый бизнес умер окончательно. Лена получала достаточно денег, и мы решили, что я работать пойду только после того, как найдем приличную, хорошо оплачиваемую работу. А пока я целые дни проводил дома, в основном за компьютером.
Лена возвращалась уставшей, мне приходилось помогать по дому. Однажды попросила капитально убрать. Решил закончить с утра, потом за компьютер. Складывал разбросанное, открыл шкаф, увидел её вещи. Опять захотелось примерить. Сначала выбрал домашний комплект, потом долго возился с застёжками. Раньше даже не думал, сколько в простых вещах непонятных приспособлений. Кое-как справился, пошёл в Ленину комнату, к большому зеркалу.
Посмотрел на себя, удивился: одежда меняла привычный силуэт, даже стоять хотелось иначе. Достал платье в горошек, долго разбирался, как надевается. Наконец молния закрылась. Мужское лицо над совсем непривычной фигурой. Я поворачивался боком, поправлял складки, пытался понять, что именно нравится: платье, отражение или возможность увидеть себя человеком, которым никогда не разрешал себе быть. Вопросы серьёзные, а вид у меня был растерянный.
Взгляд упал на косметику. Немного волнуясь, взял помаду, неумело накрасил губы, потом попробовал тушь. Работа требовала сноровки, которой не было. То мазок не туда, то ресницы слипнутся. Несколько раз начинал заново, пока в зеркале не появилось хоть что-то похожее на задуманный образ. Потом сидел, рассматривал результат. Не стал ни смеяться, ни немедленно всё стирать. Хотелось привыкнуть.
Платье снял, бросил на кровать, домашний комплект оставил под широкой футболкой. Уборку ведь никто не отменял. Целый день ходил, то забывая, то снова вспоминая о своём утреннем опыте. К вечеру решил умыться. Оказалось, сложнее, чем накраситься: помада и тушь сверхстойкие. Тёр мылом, мочалкой, полностью не удалил. Злился уже не на краску, а на собственную уверенность, что любую мелочь можно освоить без подготовки.
За умыванием не заметил, как Лена вернулась. Окликнула, я в панике снял то, что пытался скрыть под футболкой, и бросил на край ванны: спрятать было некуда. Натянул футболку, вышел встречать. Она обняла, поцеловала:
— Дорогой поздравь меня. Меня повысили!
Немного выпившая, внимательно посмотрела на лицо, улыбнулась.
— Ты сегодня красиво смотришься.
Я залился краской стыда. Однако она не подала никакого вида и попросила меня помочь ей раздеться. Разувшись, она сразу же направилась в ванную. Возможности у меня спрятать лифчик, который висел просто на ванной, у меня просто не было.
Когда Лена вышла из ванной она весело на меня посмотрела и направилась к себе в комнату переодеваться, бросив на ходу, что вещи за собой надо убирать. Я опрометью бросился в ванную. Первое, что бросилось в глаза — это сложенный лифчик, который аккуратно лежал на моей полке. Я сел и задумался, что придумать для Лены в свое оправдание. Так я просидел около 10 минут. Потом решил, что будь, что будет, и взяв лифчик направился в свою комнату. И снова я испытал небольшой шок. Платье, которое я бросил на кровать, тоже было аккуратно сложено и висело на стуле. Я стоял как столб. Из оцепенения меня вывел голос Лены, которая весело звала меня ужинать.
Лена приготовила праздничный ужин, поставила два бокала и вино. Я попросил водки. Строго посмотрела: её праздник, объявляет семейный «женский» день. Спросил, почему сразу женский. Ответила, что сегодня командует она, а я весь день дома хозяйничал. Кривое объяснение, но спорить не стал. Выпили немного, разговаривали о повышении. Потом она сама вернулась к моему лицу: средство для снятия макияжа стоит на её полке, мылом только кожу раздражу. Произнесла обыденно, будто давно обсуждали. От этого смутился сильнее, чем от прямой насмешки.
Пошли в её комнату, показала флакон, ватные диски. Усадила перед зеркалом, помогла снять остатки краски, потом велела попробовать самому на маленьком участке. Я слушался, боялся испортить вечер. Оказалось, ничего не рушится от того, что жена видит меня таким. Только привыкнуть к её спокойствию трудно. Она сказала: не надо одновременно хотеть примерять и злиться, что она заметила. Я ответил, что не злюсь. Посмотрела в зеркало, я сам понял, насколько неправдоподобно прозвучало.
Закончили, вернулись на диван. Она взяла за руку, спросила, понравилось ли платье. Кивнул. Потом кивнул ещё раз, когда спросила, хочу ли когда-нибудь повторить. Произнести вслух было труднее. Лена рассмеялась: весь день изображаю тайного агента из-за одного гардероба.
— Как быстро моя девочка освоилась в «женский» день, — сказала она.
Я попросил не торопиться с названиями: сам пока не знаю, как об этом говорить. Она ответила, что шутит. Но было видно, ей нравится придуманный образ, и уже строит планы, о которых я ещё ничего не слышал.
Леночка нежно меня поцеловала, и мы счастливые заснули.
На следующий день я проснулся, когда Лена уже ушла на работу. Я зашел на кухню и прочитал записку: «Дорогая, пожалуйста, приготовь сегодня себе сама. Потом прими душ и немного прибери в комнатах. Одежду тебе я приготовила».
Я немного удивился, что она обращалась ко мне в женском роде, но особого значения этому не придал. Потягиваясь, я пошел бриться. Зайдя в ванную, сразу обратил внимание на бюстгальтер, который лежал у меня на полке, рядом стояла губная помада и туш для ресниц. Все это имело вид, как будто Лена просто забыла их убрать. В кухне на стуле аккуратно висел передничек. Я немного волнуясь одел лифчик, подкрасил губы надел широкую футболку и передничек. Так я проходил целый день. Перед приходом Лены, я хотел переодеться, но она пришла раньше, и я не успел. Так и встретил ее в лифчике и передничке. Футболка у меня была широкая, и я надеялся, что Лена не заметит на мне лифчика.
А пока она будет переодеваться, я успею его снять.
Лена пришла в настроении. Увидев меня в передничке, она весело сказала:
— Здравствуй дорогая домохозяечка, все ли дела по дому сделаны?
— Да.
— Ну за это я тебе подарок принесла! Тебе понравится.
И она протянула мне коробку. Я открыл ее. Там были домашние тапочки. Они были на небольшом каблучке и больше походили на женские.
— Это же женские. Они каблучке, хоть и небольшом — сказал я.
— А ты, что хочешь, чтобы я тебе купила сразу на большом? — спросила Лена — Они очень удобные, ты быстро привыкнешь. Успокоила она меня. Примерь.
После этого взяла мои старые, видавшие виды тапочки, и выбросила в ведро.
Мне и самому было любопытно, поэтому я одел ее подарок и прошелся по комнате. Хотя каблучок был и небольшой, но потребовалось немного времени, чтобы привыкнуть. Ходьба на каблучке немного меняет манеру ходьбы. Надо немного откидываться назад, чтобы держать равновесие.
На каблучке походка менялась, приходилось следить за равновесием. Прошёл возле зеркала, заметил, как иначе лежит футболка. Лена смотрела с лукавыми огоньками, словно ждала, когда я сам перестану изображать равнодушие.
— А новый образ тебе понравился.
Подошла, поцеловала, спросила, удобно ли. Я ответил, что непривычно. Она поправила край футболки, но я остановил: сам. Отступила, всё ещё улыбаясь.
— Я же говорила, подберём тебе что-нибудь другое. Только не притворяйся, что всё делаешь исключительно ради меня.
— Не красней, Оленька. Можно так называть? — Спросила и тут же, не дождавшись толкового ответа, продолжила про платье. Я успел сказать только, что дома, в шутку, не при людях. Она кивнула слишком быстро.
Лена сказала мне, чтобы я не переодевался, точнее не переодевалась и пошла в ванную. Потом мы сели ужинать.
Во время ужина мы выпили бутылку вина и немного захмелели. После ужина мы с Леной пошли в мою комнату. Она начала пересматривать свои вещи, потом взяла платье в горошек и протянула мне:
— Одевай!
Я а автоматически взял платье в руки и стоял в нерешительности. Лена обернулась и спросила:
— Что случилось? Тебе не нравиться этот лифчик под это платье? Возьми другой.
Протянула другой комплект, который подходил под платье. Я стоял в нерешительности, она подошла, спросила, что случилось: вчера ведь сам хотел примерять.
— Оленька не стесняйся, раз ты уже сама начала примерять мои вещи, значит тебе это самой нравиться, а мы сегодня проиграемся в девочек.
Я отвернулся переодеться, Лена пока разложила косметику. Надел платье и колготки, сел на стул. Она показывала, что собирается делать, я кивал. Помада, тушь, румяна, непонятные тюбики. Иногда просил не так ярко, она вздыхала, но убирала лишнее. Потом посмотрела на результат и улыбнулась.
— Посиди немного, я сейчас.
И побежала зачем-то в кладовку. Минут, через 5 прибежала, в руках у нее был настоящий женский парик.
— Это осталось от бабушки. Она любила носить парики, и у нее их осталось немало.
Потом стала приспосабливать парик мне на голову. Когда все было закончено, она протянула мне туфли на каблуке.
— Их я тоже взяла от бабушки, она была крупной женщиной и тебе должны подойти.
Действительно туфли пришлись по размеру. И я неуверенно встал. Чувствуя себя немного неуверенно, я подошел к зеркалу…
Действительно подошли. Неуверенно встал, дошёл до зеркала. Оттуда смотрел человек, которого я едва узнавал: другое лицо, волосы, осанка. Не невероятное превращение, а целая сумма маленьких перемен. Повернулся, отражение повторило. Мне нравилось, хотя заранее приготовился стесняться.
— Ну как? — спросила Лена.
Я не нашел, что ответить, просто развел руками. Я не мог отойти от шока, что моя жена своими руками переодела меня в женскую одежду.
Лена предложила походить по комнате, чтобы привыкнуть к каблуку. И я все уверенней и уверенней себя чувствовал. Чтобы как-то скрасить мое смущение Лена все мои метаморфозы сопровождала бокалами шампанского. И часа через два она совсем захмелела. Она уже валилась с ног. Я аккуратно проводил ее в спальню.
— Думаю, что ты сама разденешься — сказала Лена и тут же отрубилась.
Я немного побродил по комнате, потом вышел во двор. Там я присел на скамейку и задумался, осмысливая происходящее. При этом я крутил в руках коробочку с каким-то кремом, который оказался в кармане платья. Скамейка стояла в глубине двора, и свет на нее не падал.
Поэтому я не боялся, что меня кто-нибудь увидит в женской одежде. Да если и увидит, то все равно вряд ли узнает. Так и случилось.
Вдруг я услышал шорох за своей спиной. Не успел я повернуться, как мои глаза закрыли руки, и над ухом раздался шепот:
— Лена привет, это я Сергей. Помнишь меня? Помнишь, как мы с тобой проводили время, когда ты приезжала к бабушке в гости?
Я молчал, не в силах сразу объяснить ошибку. Руки всё ещё закрывали глаза, я отвёл их, но мужчина уже перескочил через низкую спинку и сел рядом. Высокий, стройный, уверенный, будто весь двор принадлежит ему. Сергей, значит. Лена про него не рассказывала. Он взял меня за рукав, принялся напоминать какие-то старые истории. Упомянул соседнюю улицу, школьные вечера, клуб, где они вместе когда-то вели праздники.
— Твой уснул? Давай как раньше, покажем, кто здесь умеет публику держать. Мне завтра ведущая нужна.
Попытался ответить, получилось слишком тихо. Он решил, что ломаюсь, вытащил сложенные листы, стал диктовать приветствие. Видно, сценарий носил с собой. Я зачем-то взял, прочитал начало, стараясь изменить голос, чтобы не узнал. Он довольно закивал: вот, помнишь. А мне вдруг понравилось, как легко поверил в новый образ. Плохо понимал, зачем продолжаю, но слова уже шли. Представлял, что передо мной не незнакомый сосед, а зеркало, которое наконец отвечает.
На листах были вопросы гостям, шутки про жениха, задания для тех, кто проиграет конкурс. Ничего сложного, если заранее знаешь, к кому обращаешься. Я не знал никого, поэтому читал странно, слишком официально. Сергей объяснил: не объявление на вокзале, надо улыбаться. Попробовал, он захлопал. Затем велел представить полный зал. Закрыл глаза, увидел не зал, а нашу гостиную, в которой месяцами один сидел за компьютером. Хотелось, чтобы кто-нибудь заметил, что могу делать и другое. Даже этот незнакомый человек, перепутавший меня с женой. В первые минуты было почти приятно, пока не начал командовать. Я держал страницы обеими руками, опасаясь, что ветер разнесёт по двору. Он поправлял каждое слово, потом уверял, что талант нельзя прятать. Чем громче хвалил, тем труднее становилось сказать, что я вообще-то не собирался быть его исполнителем. Он ещё не знал моего имени, но уже придумал, как использовать. А я, вместо того чтобы объясниться, продолжал примерять роль, как днём примерял платье.
Сергей смеялся, перебивал, подсказывал интонацию. Подвинулся ближе, хотел поправить волосы возле лица. Я отстранился, парик зацепился за его пальцы и съехал. Он остался с ним в руке. Тут из-за облаков вышла луна.
— Ты не Лена. Кто ты?
Вгляделся, замер, потом узнал: муж, видел вместе на улице. Стал спрашивать, почему в таком виде, зачем изображал жену. Я стоял красный, никак не решался забрать парик. В доме тихо, Лена спит, за забором пустая улица. А у этого человека в руках почему-то оказалось всё, чего я боялся весь вечер.
— Ты же никому не расскажешь?
— Не знаю. Молчание надо заработать.
— Как?
— Завтра проведёшь мне вечер. Лена давно обещала помочь, теперь ты поможешь. Бесплатно, конечно, мы же друзья.
Сказал так, словно вопрос уже решён. Я ответил, что никогда не выступал, ничего не умею, вообще не собирался выходить со двора. Он пожал плечами: только что отлично читал, значит, умею. Не хочу — узнает улица. Как буду потом жить, сам подумай. Перешёл на женский род, нарочно растягивая окончания. Ему нравилось наблюдать, как я вздрагиваю от каждого слова. Никакого дружеского знакомства в этом уже не было.
Я понял, что попался. По крайней мере так решил в ту минуту: проще принять его условие, чем назвать шантаж шантажом. Сергей велел повернуться к скамейке, разложить листы, начать с первого конкурса. Я повиновался, хотя ничего подобного не обещал. Подол мешал наклоняться, каблуки вязли в земле. Он торопил, я ещё сильнее путался. Из кармана выпала баночка крема, покатилась под скамью.
— Расслабься, научу. Сначала неприятно, потом понравится. Руки чем-нибудь отмой, листы пачкаешь.
Вспомнил про крем, нагнулся, нашёл. На крышке осталось пятно косметики, им я, видно, и размазал бумагу. Сергей забрал банку, поставил на край, велел не возиться с мелочами. Я подумал, что начиналось всё как раз с мелочей: освободить полку, примерить платье, не сказать вслух, что нравится. Теперь стою посреди двора, а посторонний мужчина распоряжается следующим вечером.
Начали репетицию. Он показывал, где объявить музыку, где улыбнуться, где позвать гостей. Я читал, он хлопал по скамейке, изображая аплодисменты. Потом вдруг схватил за плечо, разворачивал, как манекен. Потребовал отпустить. Убрал руку, но сразу усмехнулся: капризная ведущая досталась. Я не собирался быть ни ведущей, ни его знакомой, а всё равно молчал. Казалось, любое возражение даст ему новый повод смеяться.
Когда что-то получилось, он одобрительно протянул: молодец. Мне было неприятно, что даже сейчас обрадовался похвале. Не потому, что нравится его власть, а потому, что после целого вечера растерянности хотелось хоть в чём-то оказаться не смешным. Сергей заметил, тут же усложнил задание. Теперь надо пройти к воротам, повернуться, объявить праздник. До ворот и обратно, ещё раз, не так, громче. Я говорил всё громче, злясь на себя и на него, но никак не решался просто уйти.
Наконец остановился: хватит, устал. Сергей перегородил дорожку. Сказал, что нельзя уходить, пока не договорились, ему ведь надо знать, на кого рассчитывать. Так чужая угроза вдруг превратилась в мою обязанность быть надёжным. Я смотрел на калитку у него за спиной, думал, что могу позвать Лену. Но представить её перед ним было ещё страшнее: всё увидит, услышит, решит, будто сам пригласил человека во двор. Смешно, сама же меня переодевала, а боюсь всё равно её.
— Теперь настоящая хозяйка праздника, — объявил он после очередного прохода. — Думаю, понравилось.
— Я тоже думаю, что образ ей понравился, — вдруг раздался голос Лены.
Стояла возле двери, сонная, в домашней одежде. Подошла, поправила съехавший парик, спросила, почему так громко разговариваем. Я попытался объяснить, Сергей заговорил одновременно, и получилась полная бессмыслица. Она потребовала по очереди, как воспитательница. Меня это почему-то добило сильнее самой угрозы. Сел на скамейку, заплакал. От усталости, стыда, злости на то, как легко уступаю каждому, кто говорит увереннее.
Лена отвела Сергея в сторону, взяла под руку. Давно знакомы, по разговору сразу слышно. Он что-то доказывал, она смеялась, качала головой. Я ждал, когда вернутся и скажут, что всё закончилось. Вместо этого жена спросила, действительно ли хорошо читал. Сергей закивал, начал показывать, где особенно удачно. Она забрала сценарий, пролистала, объяснила, что я сейчас без работы, свободного времени много. Значит, вечером смогу.
Я поднялся, сказал, что не соглашался. Лена ответила: не торопись, они уже обо всём договорились. Вот именно это и испугало: договорились без меня. Она знала, что нравится переодеваться дома, и решила, будто всё остальное идёт в комплекте. Сергей знал, что боюсь огласки, и считал, будто купил этим целый вечер. А я снова пытался найти мягкую фразу, которая не обидит ни одного из них.
— Видишь, новая жизнь может быть полезной, — сказала Лена. — Не всё за компьютером сидеть.
Про безработицу можно было говорить так, что любое возражение становилось стыдным. Сижу дома, живу на её зарплату, значит, чего ещё хочу? Хотелось ответить: права выбирать, что делать со своим временем и лицом. Но произнёс только, что хотя бы сценарий надо посмотреть заранее. Она сразу кивнула, словно именно этого и ждала. Сергей передал листы, похлопал по спинке скамьи.
— Девочки, пока. Завтра зайду.
Исчез в темноте. Я сидел, сжимая бумагу. Лицо измазано помадой, парик держится криво, одна туфля забилась землёй. Лена обняла, велела не реветь. Сказала, что не даст ему разболтать по улице, но помочь-то можно: не чужие. Я спросил, почему его молчание вообще требует моей работы. Она нахмурилась, потом ответила, что всё понимаю слишком мрачно, и предложила обсудить дома. Сценарий, однако, забрала с собой.
После душа протянула ночную рубашку. Я взял, надел: мягкая, удобная, ничего плохого в самой вещи не было. Именно это путало сильнее всего. Мне нравилось платье, нравилось пробовать другой образ, а теперь казалось, будто признаться в этом означает одобрить всё, что произошло во дворе. Лена стояла в дверях, ждала, пока лягу, потом сказала, что утром займёмся подготовкой. Я не ответил, она приняла молчание за согласие.
Утром велено было принять душ, привести себя в порядок. На стуле уже ждали юбка, блузка, парик, косметика. Потом весь день учила ходить, поворачиваться, держать листы, не прятать лицо. Иногда спрашивала, удобно ли, но на главный вопрос — хочу ли вообще выступать — не возвращалась. Я то спорил, то соглашался, то ловил себя на том, что увлёкся репетицией. От этого сердился ещё сильнее: ей будет легко сказать, что сам прекрасно провёл время.
А вечером пришёл Сергей со своим другом. Они принесли ещё один сценарий.