Сексуальные рабыни
Анжелика пришла в себя в темном прохладном месте. Последнее, что помнила, была подворотня и тень, метнувшаяся из сумрака. Она попробовала восстановить хотя бы следующий шаг, звук, чей-то голос, но память обрывалась. Под щекой чувствовалась жесткая ткань, пахло деревом и сыростью. Где-то рядом тихо стукнуло, словно человек повернулся на такой же узкой постели.
Девушка заворочалась и обнаружила, что ее локти стянуты за спиной ремнем, кисти оставлены свободными. На ней была незнакомая серая рубашка поверх собственной одежды, обуви не оказалось. Вокруг слышались вздохи невидимых людей, по всей видимости, тоже приходивших в себя. Анжелика спросила, кто здесь. Ответа не получила, только всхлип и шепот: тише. От этого стало страшнее, чем от полной тишины. Значит, кто-то уже успел понять, где они, и не хотел привлекать внимания.
Распахнулась дверь, освещая пятерых зажмурившихся женщин. Все были взрослыми, все в одинаковых серых рубашках, с руками за спиной. Ворвавшиеся мужчины почти не разговаривали. Включили свет, стали грубо поднимать с постелей. Крики «Быстрей!», «Живо!», испуганные вскрики, несколько всхлипываний. Анжелика задержалась у двери, пытаясь увидеть коридор, получила толчок в плечо и едва удержалась. Позади кто-то попросил вернуть туфли. Мужчина ответил, что здесь не приемная и вопросы пока не задают.
Женщины испуганной стайкой вышли в жаркое солнечное утро. Синь неба, заросли с экзотическими цветами, простор океана метрах в двадцати — дорогой курорт, если смотреть только вперед. Но их построили в короткую шеренгу, не обращая внимания на жалобы. Анжелика разглядела за кустами высокий забор, на калитке тяжелый замок. Над воротами висела камера, медленно поворачивавшаяся вслед за мужчинами. Море оказалось совсем близко и одновременно недоступно, как пейзаж за стеклом.
Теперь можно было рассмотреть похитителей. Большие черные очки скрывали пол-лица, темные рубашки были заправлены в короткие брюки, в руках у некоторых гибкие прутья. Перед женщинами стояло несколько человек, другие дышали в затылок. Анжелика пыталась запоминать голоса. Знала, что надо различать людей, искать хоть какую-нибудь подробность, но от жары и страха все сливалось. Один постоянно поправлял очки, другой щелкал ногтем по пряжке. Эту пряжку она почему-то запомнила лучше лиц.
Один вышел вперед.
— Итак! Мы представляем здесь Лигу обиженных мужчин.
— На обиженных воду возят! — не утерпела Анжелика, презрительно скривив губы.
— Кто сказал?
— Я.
Она холодно смотрела на говорившего. В прежней жизни такой взгляд заставлял мужчин оправдываться раньше, чем она успевала сформулировать претензию. Здесь никто не отвел глаз. Мужчина лишь кивнул кому-то за ее спиной.
Анжелику толкнули, заставили опуститься на колени, грубо потянули за воротник. Она хотела закричать, но перед лицом уже подняли широкую карточку с надписью «Молчать». Мужчина держал ее так близко, что буквы заслоняли весь двор. Другой резко сказал: еще слово, и весь день проведешь отдельно, без остальных. Анжелика сглотнула. Хотелось ответить, что это ничего не меняет, что они преступники, но теперь казалось, будто любой звук немедленно ухудшит положение всех пятерых.
— Встать!
Поднялась, колено ныло, руки затекли. Карточку убрали, но угроза осталась перед глазами. Предводитель спросил, на чем остановились. Никто не рискнул ответить. Он удовлетворенно кивнул и объявил, что каждая виновата перед любившими ее мужчинами, а ЛОМ назначил разные сроки принудительных работ на острове. Произнес это с видом судьи, хотя в руках у него была обыкновенная канцелярская папка. Анжелика видела торчащий ценник на ее уголке и не могла перестать смотреть на эту мелочь.
В шеренге послышались испуганные восклицания. Мужчина обвел всех тяжелым взглядом, ропот стих. Он сообщил, что имен больше нет, только номера. Другой достал маркер, начал писать цифры на широких нагрудных карточках. Анжелика получила второй. Карточку дернули за шнурок, подтягивая к воротнику, и бросили: разговорчивая, да? Она отшатнулась, сзади толкнули обратно. Номер висел криво, но поправить связанными руками не получалось.
— Оглашаю приговор. Номер один обвиняется в супружеской неверности, использовании доброты мужа и издевательствах. Месяц работ, учет каждого проступка, пять взысканий ежедневно. Номер два влюбляет мужчин, пользуется зависимостью, обманывает ожидания. Тоже месяц и пять взысканий. Номер три — измена, те же условия. Номер четыре — многочисленные измены, полтора месяца, десять взысканий. Номер пять — жестокое обращение с подростками, за которых отвечала. Не отдана под суд только потому, что просили за нее. Два месяца и пятнадцать взысканий.
Последняя отрицательно замотала головой. Предводитель захлопнул папку: объяснения не принимаются. Анжелика не знала, что из обвинений правда, что выдумка, и кто дал этим людям право вообще судить. Только собственное имя еще отзывалось в голове, а мужчина уже называл ее вторым номером, словно остальное действительно исчезло. Четвертая спросила, что означает взыскание. Ей показали деревянную табличку с дополнительными работами. Спросить про сроки никто больше не решился.
Правила предводитель читал с другого листа. Все мужчины — господа, обращаться только так. Любое поручение исполняется немедленно. Любой из присутствующих может потребовать работу, прервать другую, изменить порядок. Нельзя начинать разговор первой, жаловаться на усталость или просить объяснения. При обращении надо остановиться, положить инструменты, опустить глаза и ждать, пока разрешат отвечать. Говорил ровно, будто объяснял устройство нового прибора, а не пытался лишить пятерых людей права распоряжаться собой.
— Понятно, номер пять?
— Да, понятно.
Ей тут же велели повторить правильно. Она сначала не поняла, потом прошептала: да, господин. Предводитель удовлетворенно отметил что-то в папке. Мужчина рядом объяснил, что за первое неправильное обращение добавлено еще одно взыскание. Пятая дернулась, но замолчала. Анжелика почувствовала, как рядом третья старается дышать тише. Казалось, даже дыхание можно случайно оформить как нарушение.
Номер всегда должен быть виден. На рабочих куртках и коробках — те же цифры, маркеры разложены везде, обновлять самой. Благодарить за разрешенный отдых и за окончание взыскания — единственный случай, когда разрешено заговорить без вопроса. Следить за чистотой, являться вовремя, не спорить о назначениях. Учет дополнительных работ вести самим, затем докладывать в помещении для наказаний. Камеры записывают каждое движение, попытку скрыть нарушение заметят. Мужчина особенно долго говорил о камерах, словно именно они превращали его слова в непреложный порядок.
Распорядок первого дня был уже составлен. Сначала оформление, экскурсия, зарядка, завтрак, уборка, обед, отдых у бассейна, взыскания, ужин, вечерняя проверка, отбой. Перед едой и после выделено время на умывание и приведение одежды в порядок. Если не успеют, будут виноваты сами. Анжелика попыталась понять, когда здесь можно хотя бы поговорить друг с другом. Такого пункта в расписании не оказалось.
Их поставили лицом к стене. Ремни с локтей сняли, вместо них на запястья надели широкие манжеты с короткими цепочками. Каждой выдали пояс с номером и мешок для рабочих вещей. Цепь мешала развести руки, но пальцы наконец можно было размять. Анжелика осторожно двигала кистями, не поднимая глаз. На карточках первой и третьей были обычные отметки, четвертой достался тяжелый мешок, пятой — два. Мужчины называли это распределением нагрузки, будто подобное слово делало происходящее менее жестоким.
Пятая попробовала поднять оба мешка и сказала, что больно пальцам. Мужчина спросил: а теперь? — переложил один так, что ручка еще сильнее врезалась. Она вскрикнула, сразу поправилась: все нормально, господин. За жалобу добавили два взыскания. Анжелика видела, что номер пять уже теряет счет. Хотелось помочь пересчитать, но не осмелилась. Папка щелкнула, предводитель объявил, что все достаточно познакомились и пора показать, чем будут заниматься весь срок.
Троих, прежде не работавших с тяжелыми щетками, вывели вперед: Анжелику, третью и пятую. Им вложили в руки длинные рукояти, заставили наклониться над плиткой и показали движение. Пятой дали щетку шире остальных. Первая с четвертой уже должны были понимать сами, объяснил мужчина. Откуда он взял эту уверенность, никто не спросил. Анжелика провела по сухой плитке, щетка подпрыгнула, рукоять ударила в ладонь. Рядом раздались еще два вскрика. Им пообещали каждый день давать все более широкие щетки, пока не научатся управляться.
Работу начали все сразу. Один мужчина показывал, где оттирать швы, другой требовал смывать воду, третий шел следом и находил пропущенное. Анжелика быстро потеряла счет командам. Их было то ли десять, то ли двенадцать, и каждый говорил так, будто остальные в этот момент не существуют. Первая поливала плитку, четвертая пыталась сдвинуть тяжелый ящик, третья собирала щепки. Пятая стояла с двумя ведрами, не зная, которое поставить первым. Все происходило на виду друг у друга, но помочь мешали цепочки и страх получить чужое поручение вдобавок к своему.
Когда мужчины наконец разошлись, прозвучало: встать. Анжелика поднялась, ощущая, как грязная вода стекает с рукавов на рубашку. Предводитель немедленно объявил непорядок. Она посмотрела вниз: на ткани длинные мокрые полосы. Хотела сказать, что только что заставляли мыть плитку, но вспомнила карточку перед лицом. Мужчина указал четвертой привести второй номер в порядок. Та торопливо подошла, попыталась вытереть плечи полотенцем, которое лежало на ящике.
Кто-то из наблюдавших рассмеялся: чудо-сценка, сами перепачкались, сами убирают. Обеим тут же велели переставить тот самый ящик. Анжелика не понимала, зачем его вообще переносить, но четвертая шепнула: берись с этой стороны. Только благодаря этому короткому слову удалось поднять ровно. Они тяжело дышали, удерживая груз между собой. Рядом первая с третьей уже получили ведра для нового участка, хотя их собственные тряпки еще лежали на прежнем месте.
Предводитель взглянул на часы, объявил, что выбиваются из расписания. Если не успеют, номера два и четыре получат дополнительное взыскание. Женщины посмотрели на него с немым вопросом: за что? Он пожал плечами. Не думают же, что расплачиваться будут господа. Статус такой. Анжелика впервые отчетливо поняла: правильного поведения здесь не существует. Можно сделать быстрее, точнее, тише — повод все равно найдут. От этого ясного понимания не стало легче, только бессмысленнее оказалось желание угадать следующую команду.
Другой мужчина указал на лужу, оставшуюся возле ведра. Пятую подозвали, заставили убрать. Она спросила, где взять тряпку. Предводитель посмотрел на ее рабочий мешок: там есть старый передник, им и вытирай. Женщина напомнила о чистой одежде перед завтраком. Ей ответили, что потом успеет постирать, сейчас не время обсуждать гигиену. Она опустилась на колени, стала собирать воду краем передника. Лицо морщилось, в глазах стояли слезы унижения. Руки дрожали, мешки лежали рядом, но снять номер никто не разрешил.
Наконец цепочки на запястьях удлинили. Можно было завести руку к лопатке, размять затекшую мышцу, поправить волосы. Анжелика осторожно вытерла лоб. Их соединили в короткую колонну за кольца на поясах и повели по территории. Предводитель шагал впереди, словно проводил экскурсию для гостей. Показывал пляж, бассейн с голубой водой, белый песок между ним и океаном, лежаки с матрасами, коктейльный бар. Женщины старались ступать по теням от кустов: плитка уже нагрелась, босым ногам было больно.
Здесь возникла заминка. Несколько мужчин захотели окунуться. Вернувшись, потребовали принести полотенца, стряхнуть песок с дорожки, передвинуть лежак. Третью задержали у самого бассейна: один решил проверить, достаточно ли чисто под матрасом. Она приподнимала его, держала, опускала, пока мужчина неторопливо менял мнение. Остальные стояли на солнце. Анжелика смотрела на бар, где на полке запотевали бутылки воды, и никак не могла перестать думать о том, что воды им еще не предлагали.
Дальше показали жилые комнаты мужчин, дверь столовой, помещение для взысканий. Там стояли скамьи, рамы, ремни, на стене висела доска с номерами. Анжелика сразу отвела взгляд, но успела увидеть короткие отметки возле каждого. Затем привели к бараку без окон. Единственное облегчение: туалеты и кухню мужчины убирают сами, как истинные джентльмены. Эту фразу произнесли с гордостью. Женщины молчали. За закрытой дверью пахло свежим деревом, и Анжелика подумала, что помещение приготовили недавно, специально для них.
У бассейна уже стояли пять пар кроссовок, внутри белые носки. Цепи сняли, велели обуться. Часть мужчин ушла, другие плавали. Остался один, с длинным прутом. Щелкнул по плитке, объявил себя тренером. После этого началась гимнастика: наклоны, повороты, приседания. Он выбирал темп, не спрашивая, способен ли кто-то его выдержать. Стоило остановиться, прут ударял по земле рядом с ногами, и приходилось продолжать. С пояса срывались карточки, женщины лихорадочно прикрепляли их обратно, стараясь одновременно не выпадать из ряда.
В конце пришлось бежать круги вокруг бассейна. Анжелика никогда так не бегала, даже собираясь похудеть перед курортом. Когда разрешили остановиться, почти не соображала, ловила воздух открытым ртом. Тут же приказали снять обувь и пройти к воде. Пятую толкнули первой, остальные отшатнулись. Мужчины в бассейне со смехом подхватили ее под руки, велели держаться за край. Анжелика спускалась по лестнице, но ей тоже не дали просто отдышаться: требовали передавать плавающие доски, вытаскивать мяч, подавать полотенца. Первая раз за разом ныряла за ключом, который один бросал на дно.
До барака дошли с трудом. Через час — построение, выглядеть надлежащим образом, за несоответствие взыскание. За срыв расписания уже назначено по одному Анжелике, третьей и четвертой. Внутри ждал сюрприз: пять современных зеркал, столики с дорогой косметикой, расчески, флаконы. Все то, что прежде порадовало бы Анжелику, теперь выглядело еще одним заданием. На каждом столе маркер и карточка с цифрой, возле постелей туфли на высоких каблуках. Дверь душевой приоткрыта, чистые полотенца сложены ровными стопками.
Они почти не разговаривали. Мылись, сушили рубашки, выбирали из одинаковых вещей подходящие по росту. Никто не подумал спросить, можно ли снять манжеты. Пятая никак не могла распутать волосы, третья молча помогла, потом отодвинулась, будто боялась, что помощь заметят и запретят. Анжелика смотрела на свое отражение: лицо знакомое, номер чужой. Она подновила цифру на мокрой карточке, остановилась и снова провела маркером. Хотелось хоть эту мелкую работу выполнить так, чтобы больше не придрались.
Через час все выстроились перед бараком причесанные, накрашенные, в чистых рубашках и неудобных туфлях. Мужчины одобрительно загудели. Снова сцепили пояса, повели в столовую. Там вместо обычных стульев стояли узкие высокие сиденья, каждое с номером. Ноги не доставали пола. Женщины замерли в дверях, предводитель стукнул прутом по косяку, пришлось занять места. Слабым утешением было, что прислуживали сами мужчины: меняли тарелки, наливали прохладительные напитки.
Анжелика поняла, насколько проголодалась. Ела быстро, хотя боялась выглядеть жадной. К десерту подумала, не вызовет ли недовольства, что съела все. Первой не повезло: ее отозвали помогать у стола, и сладкое так осталось нетронутым. Прозвучала команда встать. На сиденье третьей оказалось пятно соуса. Предводитель сначала похвалил, что хоть кто-то ест с аппетитом, снял два взыскания, а потом приказал убрать. Третья благодарила, вытирала, и двое мужчин тут же придумали ей еще работу. Остальных ждать не заставили, вывели во двор распределять обязанности.
Руки снова соединили цепочками, теперь спереди, на лодыжках оставили короткие ремни, не позволяющие широко шагнуть. Анжелике досталась уборка у бассейна. Поправить лежаки, заменить мокрые полотенца, отнести забытые вещи в стирку. Она обрадовалась, что хотя бы понятно, с чего начать. Работала быстро, экономя каждый шаг: отнести сразу две вещи, поставить корзину ближе, не возвращаться за тряпкой через весь двор. Это было почти обычное занятие, если забыть о ремнях и о человеке у дверей, следившем, чтобы она не подошла к калитке.
Один мужчина вернулся за полотенцем, задержался и велел переставить лежак. Потом обратно, потом развернуть к солнцу. Анжелика выполняла, стараясь не показывать злости. Он расположился, закрыл глаза, разрешил продолжать. Она закончила подметать, поблагодарила за разрешение и тут же почувствовала отвращение к собственному послушному голосу. Но сил спорить не было. Возле стены оставался свободный лежак в тени, девушка села на край, потом откинулась. Несколько секунд прохладная ткань под спиной казалась невероятной роскошью. Она услышала птицу в кустах и впервые за утро заметила, что за пределами команд есть другие звуки.
Отдых оборвался: у бассейна появился мужчина, поманил пальцем. Анжелика поднялась, пошла следом в жилой дом. В коридоре увидела четвертую. Та удерживала тяжелую дверцу шкафа, пока двое неторопливо переставляли полки. Руки дрожали, но опустить не разрешали: господам неудобно будет продолжать. Четвертая посмотрела на Анжелику без всякого выражения, словно уже не ждала, что кто-то удивится. В соседней комнате первая ползала под кроватью, собирая разбросанные бумаги. Один лист лежал совсем рядом с мужской ногой, но нагнуться за ним мужчина, конечно, не собирался.
У лестницы находилась пятая. Ее манжеты прикрепили к колонне, перед ней стояла перевернутая емкость, по ковру расползалось темное пятно. Волосы упали на лицо, поднять руку и убрать не могла. Мужчина указал: привести в порядок здесь и здесь. Анжелика опустилась, стала собирать воду. Пятая прошептала, что ведро задели, когда заставили ее повернуться. Мужчина тут же велел молчать. По его версии выходило, что она сама разлила и теперь мешает убрать. Анжелика видела след от ведра, слишком далеко от ног привязанной женщины, но говорить об этом не стала.
Ее отправили в кладовку за средством для ковров. Пока искала, слышала, как мужчина спрашивает пятую, считает ли взыскания. Та отвечала: да, господин. Голос уже не походил на утренний. Вернувшись, Анжелика осторожно выдавила средство, попробовала на краю пятна. Мужчина потребовал быстрее, потом объявил, что сейчас смотреть не хочет, можно поблагодарить. Она поблагодарила. Ей разрешили закончить и освободить пятую. За грязь той добавили еще два взыскания. Когда дверь закрылась, женщины некоторое время просто смотрели друг на друга. Анжелика расстегнула крепление, помогла подняться, но вопроса об имени так и не задала: слишком громко звучала бы здесь обычная человеческая речь.
Пока шли обратно, пятая несколько раз останавливалась, поправляя мешок. Анжелика могла бы понести его вместе с ней, но цепочка была слишком короткой, и обе только мешали бы друг другу. Поэтому она замедляла шаг, делая вид, что сама устала сильнее. Мужчина впереди торопил, не оборачиваясь. Четвертая подхватила этот странный медленный ритм, потом первая. Колонна добралась до барака без нового падения. Никто не назвал это помощью, никто даже не посмотрел на соседку с благодарностью. Только когда дверь закрылась, пятая наконец поставила мешок на пол и выпрямила пальцы. Анжелика заметила, что у всех пятерых одинаковые красные следы на ладонях, хотя поручения им доставались разные. Это было первое сходство, которое не придумали мужчины.
Перед обедом снова собрались в бараке. Теперь все-таки начали тихо разговаривать. Третья рассказала, что ей сняли еще два взыскания за быстро выполненное поручение. Правда, мужчины поспорили: один считал, что если справляется так охотно, значит, нагрузка недостаточная. Другой ответил: что мы, звери? От этого рассказа никто не улыбнулся. Анжелика подумала, что спорящие, наверное, искренне считают себя разными людьми — суровым и добрым. А для третьей разница пока заключалась только в том, сколько раз ей разрешили присесть.
Обсудили, нельзя ли притворяться более усталыми, чтобы давали простую работу. Первая покачала головой: заметят, будут злее. Пятая сказала, что она и так не притворяется, а ничего не меняется. Четвертая пересчитывала свои отметки, загибая пальцы, сбилась и начала сначала. Анжелика подсказала две, которые слышала во дворе. Теперь помочь можно было хотя бы с этим счетом, не дожидаясь чужого приказа. Четвертая кивнула, повторила счет уже увереннее. Несколько мгновений все слушали, будто от правильного числа зависело больше, чем от того, кто его назначил.
К обеду явились свежими и причесанными, как требовали. Их повели в столовую тем же путем, посадили на те же высокие сиденья. Еда была хорошая, и это раздражало почти сильнее грязной воды на рукавах. Обычный вкус горячего супа никак не сочетался с номером на груди. Анжелика ела, следила за дверью, боялась, что ее опять отзовут на середине. Пятая старалась держать ложку ровно, хотя пальцы еще болели. За столом никто не разговаривал. Когда первую спросили, вкусно ли, та ответила слишком быстро, и мужчины засмеялись, будто это был удачный застольный разговор.
После обеда отвели к пляжу. Велели нанести крем от солнца и лечь в тени, чтобы не обгореть. Усталым телам отдых был нужен, но расслабиться не удавалось: приближалось назначенное время взысканий. Мужчины особенно не трогали, иногда приказывали окунуться или принести стакан. Женщины слушали шаги, пытались понять, кто за кем идет. Анжелика лежала с закрытыми глазами, считала вдохи. Перед ней все время вставала доска с номерами из той комнаты. Хотелось спросить остальных, что там будет, но ни одна не знала, а чужой страх добавлять к своему не хотелось.
Когда пришел предводитель, поднялись почти одновременно. К помещению шли медленно, короткими шагами. У дверей каждая называла число ежедневных и дополнительных взысканий. Он сверял с папкой, иногда переспрашивал, заставляя повторить. Первая ошиблась, сама поправилась, за ошибку получила еще одно. Четвертая произнесла счет с такой отчетливостью, что Анжелика вспомнила свой шепот в бараке. Теперь эта маленькая помощь выглядела страшной: научила подругу по несчастью лучше отвечать мучителям. Но другого способа уберечь ее хотя бы от одного лишнего наказания не нашлось.
Внутри первую поставили у низкой скамьи и заставили раз за разом перекладывать тяжелые мешки. Анжелику с третьей пристегнули за манжеты к двум стойкам напротив, оставив стоять тесно, так что любое движение одной мешало другой. Четвертой с пятой дали деревянные перекладины, велели удерживать на вытянутых руках. Началась проверка. За каждое опущенное плечо, неровно поставленный мешок, жалобу или попытку сесть следовала новая команда. Мужчины не спешили. Прутья щелкали по стойкам, по полу, иногда задевали плечо. Никто не бил с размаху, но криков и испуганных всхлипов хватало. Анжелике казалось, что сама комната устроена так, чтобы любой тихий звук отдавался слишком громко.
Третья дрожала рядом, Анжелика старалась стоять ровнее, не тянуть ее манжету своим движением. За это получила похвалу и еще одно поручение: удерживать край ткани, пока мужчина переписывает отметки. Он делал это с таким вниманием, словно заполнял чрезвычайно важный документ. Когда объявили конец, женщины наперебой благодарили. Анжелика тоже сказала нужные слова. Освободили не сразу, заставили дождаться, пока уберут мешки. Только тогда разомкнули крепления и погнали в барак. Пальцы плохо слушались, но номер на рубашке по-прежнему должен был висеть ровно.
Ужин был легким. Анжелика почти не чувствовала вкуса, думала о том, что после него еще вечерняя проверка. Сиденье казалось выше утреннего, ноги затекали, хотелось украдкой переменить положение. Рядом пятая смотрела на тарелку, не поднимая головы. Предводитель объявил, что они постепенно привыкают к порядку. Ни одна не ответила. Он счел молчание подтверждением. Анжелика подумала, что прежде могла бы обидеться на такую нелепую самоуверенность, а сейчас только хотела, чтобы он скорее закончил говорить и позволил подняться из-за стола.
В холле ждал новый человек, представленный мастером вечернего содержания. На столе лежали ремни, веревки, широкие мягкие прокладки. Он работал без разговоров. Женщин усаживали на низкие лежаки, фиксировали манжеты, подтягивали ремни к боковым кольцам, оставляя возможность повернуть голову. Анжелика попыталась отодвинуть руку от тугой петли. Мастер переложил прокладку, но свободы не дал. Казалось, забота здесь тоже существовала лишь затем, чтобы человек мог дольше выдерживать отсутствие свободы. На ее вопрос, сколько так сидеть, никто не ответил. Предводитель указал на часы и произнес: по расписанию.
Номера со второго по пятый разместили рядом. Первую оставили дежурной: она стояла у длинного стола, с рабочим поясом, прикрепленным к кольцу, чтобы не отходила. Мужчины пили пиво или коньяк, спорили, смотрели в ноутбуки. Стоило кому-то захотеть закуску, книгу, новую чашку, он подзывал первую. Она торопливо подавала, задевая посуду, благодарила за возможность отступить на место. Анжелика думала, что завтра дежурной будет она. От этого обычные предметы на столе — графин, тарелки, салфетки — казались частями механизма, который не остановится даже ночью.
В какой-то момент третья перестала тихо всхлипывать и просто опустила голову. Мужчина присел перед ней, спросил, не заснула ли. Она вздрогнула, ответила как положено. Ей пообещали снять два взыскания за спокойное поведение. Потом он подошел к Анжелике и так же внимательно разглядывал ее лицо. Девушка пыталась не дрожать. За внешнюю выдержку ей тоже назначили на завтра два взыскания меньше. Она не почувствовала радости. Просто запомнила число, потому что утром опять придется отвечать у дверей той комнаты.
Дальнейшее почти примирило с действительностью, и именно это потом пугало больше всего. Опустошенных женщин освободили, помогли подняться, проводили под душ. Дали теплую воду и чистые полотенца. Один вполне профессионально размял затекшие плечи, втер ароматное масло в кисти, не спрашивая, приятно ли прикосновение. После целого дня грубости даже отсутствие нового приказа казалось милосердием. Анжелика поймала себя на желании поблагодарить еще до того, как вспомнила правило. Ничего не сказала. Только смотрела на дверь и ждала, когда разрешат уйти.
Их отвели к постелям. Теперь на каждой лежал мягкий матрас, которого утром Анжелика не заметила. Свет погас не сразу, пришлось ждать очередного обхода. Где-то рядом женщина шепотом пересчитывала завтрашние взыскания, потом сбилась и умолкла. Анжелика лежала с открытыми глазами. Море шумело за стеной так же, как на любом курорте. Пять, два, еще одно — цифры путались, имя не вспоминал никто. Она повторила его про себя несколько раз, прежде чем сон наконец оборвал этот длинный, чужой день.
Первые сутки назначенного им срока подошли к концу.