Рассказы

Я и моя жена

— Переоденься, — сказал я, указывая на приготовленную одежду. — На эти дни забудь о своих планах. В эти выходные будешь делать только то, что я скажу. Ты согласна?

— Да.

— Иди в комнату и садись к столу. Будем разбираться.

Она послушно села, как я просил. Я подошёл, положил перед ней чистый лист и потребовал ещё раз написать всё, что рассказала об измене. Лена подняла глаза: зачем, если уже говорили? Я сказал, что хочу видеть каждое слово перед собой. Она начала писать, я стоял за спиной и поправлял. Не так выразилась, не это имела в виду, недостаточно подробно. Когда она попыталась отодвинуть лист, я вернул его. Она тяжело вздохнула. Мне казалось, что теперь всё наконец происходит по моим правилам, и я не замечал, как быстро обычный разговор превращается в допрос.

Я взял одну папку и положил слева, вторую справа. В первой должны были лежать её объяснения, во второй — мои вопросы. Потом подложил под локти подушку со стула: стол был неудобным, а вставать надолго я не позволял. Отошёл посмотреть. Всё выглядело серьёзно: молодая женщина в домашней одежде, перед ней раскрытые папки, на столе приготовлены листы, а я хожу вокруг и решаю, что будет дальше. Её растерянность казалась мне подтверждением собственной правоты.

Я достал часы и поставил так, чтобы она видела циферблат. Объяснил: теперь будем отвечать по порядку, без долгих пауз и попыток уйти от темы. Лена хотела возразить, но я сразу поднял руку. Мне очень нравилось, что даже тишину теперь можно объявить нарушением.

Сначала решил разобрать её рассказ по отдельным дням. Но чтобы Лена не отделалась короткими ответами, придумал целую таблицу: когда ушла, когда вернулась, что сказала мне тогда и что говорит сейчас. Я провёл линию на первом листе, убедился, что места мало, и достал другой. Лена смотрела молча. Потом стала отвечать. Я записывал, останавливал, возвращался к началу. От моих вопросов она всё сильнее путалась, хотя ничего нового не происходило. Я объявлял каждую заминку доказательством, что она опять скрывает. Когда она сказала, что устала, я показал на чистую половину таблицы: мы ещё даже не закончили первый раздел. Папка имела тугой зажим, и листы было неудобно переворачивать. Лена попросила снять его. Я отказался: иначе всё перепутается. Смешно, но порядок бумаги в тот момент казался мне важнее того, что она уже едва держит ручку.

Теперь можно было заняться письмами. Я велел принести всё, что осталось от прежних записей, и стал перебирать их одно за другим. Сначала спрашивал только о датах, потом о каждой фразе. Лена пыталась объяснить, что некоторые записки вообще не имеют отношения к случившемуся, но я уже не хотел различать. Если вещь оказалась на столе, значит, будет проверена. Я медленно открывал конверт, читал, откладывал, снова возвращался. Ей приходилось повторять одно и то же. В какой-то момент она закрыла лицо руками. Я сказал, что слёзы не ответ. Она попросила хотя бы немного помолчать. Я помолчал ровно столько, чтобы снова начать с первого вопроса. Так, думал, она поймёт, каково было мне. На самом деле я уже сам не помнил, какого ответа добиваюсь. Любой звучал недостаточно убедительно, любое молчание раздражало. Я раскладывал письма по разным сторонам, соединял зажимами, а потом нарочно менял порядок. Лена смотрела на это, словно ждала конца длинной бессмысленной работы. Я заметил, что она перестала возражать, и решил: наконец поняла. Даже не спросил, что именно. Мне было достаточно её усталости. Когда очередной лист порвался по сгибу, я обвинил её ещё и в небрежности, хотя сам держал бумагу слишком крепко.

Настала очередь моих вопросов. Я вытащил из папки ещё несколько листов, положил перед ней и потребовал написать ответ на каждый. Лена закончила первый довольно быстро, но это не остановило меня: велел переписать подробнее. Потом оставил бумаги на столе и отошёл. Жена сидела, бессильно опустив голову. Я наконец разрешил убрать руки с листов и просто посидеть. Даже это подал так, будто делаю большое одолжение.

— Это только начало, впереди еще два дня, да и сегодняшняя ночь еще не закончилась — сказал я.

После этого я подошёл сзади, забрал написанное и принялся читать вслух. Хотелось, чтобы каждое слово прозвучало как можно жёстче. Лена просила не повторять одни и те же фразы, но я повторял. Иногда останавливался посреди предложения и требовал посмотреть на меня. Она поднимала голову, потом снова опускала. Я говорил, что ещё не закончил, хотя глаза у самого уже слипались. Наконец сложил листы в папку. Вместо окончания разговора объявил перерыв, чтобы она не подумала, будто всё позади. Лена только кивнула: сил спорить уже не было.

Потом я позволил ей уйти в спальню: на сегодня это был конец. Такой измученной я её ещё не видел, она еле передвигалась от усталости. Оставалось подготовиться ко сну. Я велел оставить папки на виду — чтобы утром сразу вспомнила, что выходные продолжаются. После этого мы легли, каждый отвернувшись к своей стене. Я ещё некоторое время прислушивался, спит ли она.

Настало утро. До вечера я не планировал ничего особенного, только "мелкие шалости". Для начала разбудил Лену слишком рано, хотя сам знал, как мало она спала. Она открыла глаза и отодвинула лежавшую рядом папку. Я вернул её на тумбочку и отправил жену умываться. Когда вышла, напомнил, что вчерашние листы ещё надо разложить. Она молча принялась собирать бумаги. Я обратил внимание, как быстро привыкла выполнять мои внезапные требования, и почему-то остался доволен.

Как уже говорил, большого разговора днём не собирался устраивать. Но чтобы Лена не расслаблялась, заставил пропылесосить квартиру. Она нехотя повиновалась: после бессонной ночи явно не хотелось, а я не принимал отказа. Взялась за работу, я стал наблюдать. Стоило ей перейти в другую комнату, находил пропущенный угол. Стоило закончить — вспоминал про диван. Мне нравилось, что теперь можно придраться к чему угодно. Её усталость я объяснял нежеланием стараться. Когда спросила, зачем стою над душой, ответил: имею право посмотреть, как выполняют мою просьбу.

К обеду уборка закончилась, и я дал Лене отдохнуть до вечера. Потом снова позвал к столу, так же, как вчера. Папки уже лежали на месте. Сегодня предстояло новое испытание: разобрать две большие коробки с нашими общими вещами. Я купил для этого две бутылки шампанского — такие же когда-то стояли на праздничном столе. Хотел поставить их перед ней как напоминание, что именно она испортила. Но для начала ещё раз прочитал вчерашние объяснения. Лена уже не пыталась перебивать, только тихо спрашивала, сколько это продлится. Я отвечал уклончиво: сколько понадобится.

Настало время действовать. Работа казалась мне сложнее вчерашней: мало разобрать вещи, надо ещё заставить её вспомнить, что каждая значила. Я начал с первой коробки. Вытащил фотографии, открытки, несколько мелочей, которые давно никто не доставал. Чтобы Лена не отмалчивалась, спрашивал об одном предмете за другим. Она сначала отвечала, потом стала просить убрать всё обратно. Я поставил перед ней бутылку шампанского и напомнил дату нашего праздника. Лена сказала, что помнит и без этого. Мне не понравился тон. Я придвинул вторую коробку, открыл крышку и принялся выкладывать содержимое на стол. Чем больше становилось вещей, тем теснее ей приходилось сидеть. Она попросила оставить хотя бы край свободным. Я сказал, что сама виновата в беспорядке. По её щекам покатились слёзы, а мне всё казалось, что мы ещё только начинаем важный разговор.

— Потерпи, это только начало.

— Не надо, мне больно всё это слушать. Отпусти меня, я отказываюсь от твоего наказания! — сказала жена сквозь слёзы.

— Нет уж, вчера ты согласилась — терпи до конца.

Лена попыталась встать, но я загородил проход. Она отодвинула стул, я тут же придвинул его обратно. На время отступил, собрал несколько вещей со стола: решил, что теперь надо говорить спокойнее, иначе она совсем перестанет отвечать. Назвал это про себя "поддаться, чтобы победить". Но стоило ей снова попросить закончить, я вытащил оставшиеся листы и потребовал поставить подпись под обещанием больше ничего не скрывать. Лена сказала, что это бессмысленно. Я закрепил бумаги зажимами, положил рядом ручку и велел хотя бы прочитать. Теперь любой её жест казался мне попыткой уклониться, даже когда она просто вытирала глаза.

Я продолжил свою экзекуцию. Теперь Лена почти не говорила: только читала и иногда качала головой. Я всё равно требовал ответа. Наконец первый лист был подписан. Я убрал его в папку, словно это действительно что-нибудь доказывало.

Оставалась вторая коробка. Вытащил из неё последние вещи, поставил рядом вторую бутылку. Это заняло ещё несколько минут. Перед женой теперь стояли обе, а между ними лежали фотографии, которые раньше доставали совсем по другому поводу.

Я закрыл коробки, стянул крышки ремнями, чтобы ничего не рассыпалось, и оставил у кровати. Теперь, решил я, на сегодня всё.

Я подошёл к жене и убрал со стола бумаги. Мне стало немного жалко её: сидела такая уставшая, что даже не сразу заметила, что можно встать.

— Сейчас тяжело? — спросил я.

— Уже меньше, — тихо ответила Лена.

Я посмотрел на её лицо: красное от слёз. Делать что-то ещё сегодня не имело смысла. Но до завтра коробки должны остаться здесь, чтобы она помнила разговор. Сам пошёл спать в другую комнату. Назвал это завершённым испытанием, хотя отказ жены никуда не делся. Просто я предпочёл его не слышать.

День 3

Сегодня проснулся рано. Первым делом зашёл к Лене в спальню. Она лежала на кровати, рядом стояли две закрытые коробки. Со вчерашней ночи почти ничего не изменилось. Раз крепко спала, решил приготовить завтрак. Когда всё было готово, разбудил, отодвинул коробки и велел выходить. Одну крышку заело, пришлось повозиться с ремнём: из-за спешки вчера сам затянул слишком туго. Лена молча смотрела, как я разбираюсь с собственной аккуратностью. Потом мы пошли завтракать.

— Что ты приготовил для меня сегодня? — осторожно осведомилась жена.

— Увидишь:

На самом деле сегодняшнее наказание было скорее психологическим. Ночью даже подумал, что перестарался, но быстро успокоился: то, что она сделала, требует серьёзного ответа. Именно так я объяснял себе каждый следующий приказ, чтобы не возвращаться к её словам об отказе.

— Сегодня мы поедем в центр. На метро. Но сначала я тебя подготовлю.

Ленка села на кровать и спросила, долго ли мы будем гулять. Я вместо ответа начал выбирать ей одежду. Всё обычное почему-то сразу объявил неподходящим: это слишком привычно, то слишком удобно. Она молча следила, как открываю шкаф. Потом всё-таки сказала, что может одеться сама. Я ответил: сегодня нет. В этот момент мне было важно даже такое мелкое решение отнять у неё. Любое возражение только раздражало, и я опять вспоминал измену, будто это давало право распоряжаться всем подряд.

Когда закончил перебирать вещи, приготовил сумку и положил в неё обе наши папки. Объяснил, что прогулка прогулкой, а разговор ещё не закрыт. Лена посмотрела на сумку и отвернулась к окну.

— У меня для тебя подарок, примерь.

Это было белое платье, достаточно плотное, но совсем не в её вкусе. Лена надела, размер подошёл. Она посмотрела в зеркало и сказала, что лучше выберет другое. Я отказал. Платье ничего не открывало, вся неловкость была в том, что её опять лишили выбора. Я видел это и всё равно называл вещь подарком.

— Одевай туфли, и пошли.

— Так?!

— Да, так, а ты как думала?

Через несколько минут шли к метро. Редкие прохожие оборачивались, и я не знал, замечают ли платье или наши мрачные лица. В вагоне попросил её сесть напротив. Она подчинилась. Я рассматривал её и ждал, когда заговорит первой. Лена смотрела в окно. Пассажиры входили, выходили, кто-то читал, кто-то обсуждал покупки. Наша поездка для них ничем не отличалась от сотен других. Мне же хотелось думать, что происходит что-то особенное. Всю дорогу жена не спорила. Я опять принял молчание за согласие.

Весь день провели в городе, пообедали в людном месте, погуляли. Я выбирал маршрут, заказывал еду, не спрашивал, устала ли она. Она шла рядом и иногда останавливалась у витрин, но я торопил. Когда вошли домой, первым делом забрал сумку с папками и поставил в шкаф. Лена сняла туфли, прислонилась к стене. Я хотел обнять её, но она попросила минуту просто постоять. Тогда впервые за эти выходные я не стал спорить. Через некоторое время она подняла голову и спросила:

— Ты простил меня? — спросила Лена.

— Я с самого начала тебя простил, дорогая.

После этого случая я стал говорить, что наши отношения крепче прежнего. Теперь могу с уверенностью назвать нас идеальной парой. Лена на эти слова обычно ничего не отвечает. Раньше я считал, что и это подтверждает мою правоту.