Учительница Марина
Здравствуйте, уважаемые читатели. Хочу рассказать об одной истории, которая произошла со мной давно. В те годы я мало знал о взрослых делах, хотя кое о чём догадывался. Что-то черпал из разговоров друзей, что-то из телевизора, где самые интересные передачи почему-то показывали тогда, когда нас уже отправляли спать. А ещё у отца была коллекция снимков с карточными фокусами. Настоящие последовательности: руки, колода, пустой стол и вдруг совершенно другая карта. Я разглядывал их тайком, потому что отец не любил, когда трогали его вещи.
Первый раз снимки произвели огромное впечатление. Представить не мог, что такое можно проделывать с обыкновенной колодой. Конечно, догадывался, что всё не так просто, но как именно — не понимал. Отец перепрятывал фотографии, я снова находил, старался сложить в том же порядке. Казалось, если нарушить последовательность, секрет станет ещё непонятнее. До разгадки так и не дошёл. Зато научился считать чужую тайну чем-то, что обязательно нужно добыть и сохранить для себя. В общем, обыкновенное любопытство, которое я тогда принимал за особенную сообразительность.
Однажды летом нас с братом сослали в деревню на каникулы. Там и произошёл эпизод, который накрепко застрял в памяти. Может, он повлиял на моё дальнейшее отношение к людям сильнее, чем многие большие разговоры. Сразу скажу: мы оставались школьниками, никаких взрослых отношений в этой истории у нас не было. Были любопытство, спесь и неожиданное ощущение, что чужой секрет даёт право командовать. Но я отвлёкся.
Приехав в деревню мы с братом весело проводили время, купались, ловили рыбу, катались на великах и конечно курили в тихоря. Привезли из города три пачки, заныкали их в сарае и курили. Курить ходили на старое кладбище, в лес, за речку, в жито, да куда угодно лишь бы не засекли. Но чаще всего ходили в заброшенный коровник. Там никогда никого, а если дождь, то можно без проблем его там переждать.
Внизу коровник был полностью разграблен и добит, только в одном помещении, если можно его так назвать, лежало прошлогоднее сено. Именно оттуда мы с братаном и натаскали этого сена наверх под крышу коровника, устроив там свой «штаб». Так вот однажды в один летний денек я пошел именно туда покурить, нарвал по дороге полынь-травы, чтобы натереть ею руки, чтобы не пахли сигаретным дымом. Брательник пойти со мной не смог т.к. плохо себя чувствовал, короче говоря просто не мог выйти из туалета по причине «острого» жидкого стула.
Зайдя в коровник, я залез наверх, где было наше лежбище, развалился на сене. Сигарету закурил у открытого проёма, потом затушил, убрал окурок в жестянку: дым рядом с сухим сеном даже мне казался плохой затеей. Уже собирался спускаться, как услышал голоса. Неужели выследили? В голове пронеслась сотня мыслей, сердце готово было выпрыгнуть. Среди мужских голосов различался женский. Я прижался к соломе, старался не шевелиться. Через минуту стало понятно: какие-то люди вошли в коровник. Приподнял голову, увидел двух мужчин и женщину. Мужчин прежде не встречал, а женщину узнал: учительница сельской школы Марина, жила через два дома от нас. Сам в той школе не учился, но видел часто. На вид милая, местные пацаны ругали её за строгость и приписывали что угодно. Я этим разговорам прежде не придавал значения. Теперь стало интересно, что она делает с двумя незнакомыми работягами в заброшенном коровнике. Историю или русский язык преподавать сюда вряд ли пришла.
Один мужчина спросил, с кем она будет играть первым. Марина ответила, что сразу с обоими, иначе до вечера не управятся. Они переглянулись, достали початую бутылку, выпили понемногу. Мужчина сел на сено, положил на ящик колоду, второй присел рядом. Марина устроилась напротив. Сумку поставила за спиной, из неё вынула маленькую тетрадь и деньги. Я сразу перестал бояться, что пришли искать меня. Они собирались играть на деньги, причём не на мелочь, которую мы таскали из кармана в карман. Учительница считала купюры спокойно, словно проверяла школьные тетради. У неё был муж, работа, вполне приличная жизнь, а здесь — какие-то незнакомые люди, бутылка и спрятанная от всех игра. Именно эта несообразность меня и зацепила. Я уже приготовился увидеть что-нибудь такое, о чём потом можно будет рассказывать с важным видом.
Марина попросила мужчин убрать бутылку с ящика. Стол и без того крошечный, поставишь неудачно — всё зальёшь. Один послушался сразу, второй ещё некоторое время держал её в руке, потом поставил у ноги. Снаружи проехала телега, послышался знакомый скрип. Все трое замолчали. Я тоже прижался к сену. Телега проехала дальше, голоса возобновились. Именно после этой общей паузы я окончательно решил, что они скрываются. Если просто играют, почему боятся обычного скрипа? Варианта, что взрослые не хотят деревенских разговоров о любом пустяке, я себе не предлагал.
В сумке у Марины лежали ещё какие-то бумаги. Один уголок торчал наружу, на нём виднелась печать. Я вытянул шею, пытался разглядеть. Не получилось. Теперь я уверен, что ничего по этой печати определить не мог, но тогда решил: школьное. Мужчина с широкими ладонями тоже заметил бумаги, ткнул пальцем. Марина сказала не трогать. Тот поднял руки, показал, что ничего не берёт. Мне в этом жесте почудился особый смысл. Чем меньше понимал, тем больше придумывал. Настоящее событие постепенно смешивалось у меня в голове с будущим рассказом брату.
Во время одной партии мужчины начали спорить уже друг с другом. Кто-то положил не ту карту, кто-то поторопился, теперь требовалось вернуть назад. Марина велела решать без неё. Пока они препирались, убрала выбившуюся прядь, проверила часы. Очень будничное движение. Почему-то именно оно показалось мне неприлично спокойным: как можно думать о времени, когда вокруг такая тайна? Я давно потерял счёт минутам, а она, выходит, ещё собиралась домой к определённому часу. Мне хотелось, чтобы её жизнь целиком подчинилась тому, что я наблюдаю, и я сердился на любую мелочь, напоминавшую об обратном.
В какой-то момент она встала, подошла к двери, посмотрела наружу. Я почти перестал дышать. Если повернёт голову, увидит на верхней балке мой локоть. Не повернула. Сказала мужчинам, что пора кончать, а те предложили ещё немного. Она села обратно, но теперь отвечала короче. Один попытался шутить про её строгий голос, второй велел не отвлекаться. Я уже знал все три голоса настолько хорошо, что мог бы различить их с закрытыми глазами. И всё равно не знал ни одного имени, не понимал, зачем они встретились именно здесь и что будут говорить друг о друге, когда разойдутся. Моё знание оставалось узким, как щель между досками, через которую я смотрел.
Первые минуты я толком не понимал правил. Карты ложились на ящик, переходили из рук в руки, Марина иногда записывала цифру. Один мужчина говорил громко, другой почти не разговаривал. У того, что молчал, были широкие ладони и надорванный край рукава. Когда он наклонялся, закрывал мне половину стола. Я злился, осторожно передвигался по сену, искал щель получше. Только бы не выдать себя шорохом. Казалось, присутствую при тайной сделке, которую не покажут ни по телевизору, ни на отцовских фотографиях. Всё настоящее, совсем рядом. Марина несколько раз выиграла, быстро сгребла карты и отодвинула деньги. Второй мужчина потребовал не спешить. Спросил, почему у неё опять всё сошлось. Она ответила, что считать нужно внимательнее. В голосе появилась та самая учительская строгость, о которой рассказывали местные ребята. На секунду я увидел не участницу тайной игры, а женщину у доски, только вместо журнала перед ней лежала пачка купюр.
Потом разговор изменился. Мужчина с надорванным рукавом схватил её за запястье, не давая убрать колоду. Марина сказала отпустить. Он не отпустил сразу, второй смотрел и ухмылялся. У меня от страха пересохло во рту: ещё начнут драться. Она резко повторила, что играть не станет, если её будут хватать. Мужчина убрал руку, но выругался. Никакого удовольствия от этой хватки у неё не было, и я это видел. Только мне тогда важнее казалось, что я знаю нечто запретное. Вместо мысли, как бы уйти или позвать кого-то, думал о брате: вот бы тоже посмотрел. Теперь-то понимаю, какое это было паршивое любопытство. Тогда даже гордился выдержкой. Лежал, не двигался и ожидал, когда тайная история станет ещё интереснее.
Через несколько минут один из мужчин допил остаток из бутылки, закурил у двери, начал давать советы приятелю. Не торопись, следи за руками, опять обведёт. Примерно такие реплики я слышал. Марина отвечала коротко, деньги убрала в сумку, на ящике оставила только небольшую стопку. Она хотела закончить, но ей предложили ещё одну партию. Согласилась после долгого спора, предупредив, что последняя. Я следил за её пальцами, вспоминал отцовские снимки. В какой-то момент мне показалось, что карта в руке изменилась. Может, свет упал иначе, может, я просто хотел увидеть фокус. Но тогда решил: поймал её. Она не просто играет, она умеет обманывать. Доказательств не было никаких, зато уверенности хватало на целую следственную бригаду.
Игра продолжалась ещё долго. Сначала Марина опять выигрывала, потом отдала часть денег. Один мужчина потребовал показать тетрадь. Она закрыла ладонью, сказала, что там её записи, не для них. Он засмеялся: небось школьную кассу считаешь. Марина резко ответила, что деньги её собственные. Я не мог проверить, кто прав, но в голову немедленно влезла самая громкая версия. Школьная касса! Вот бы прославилась на всю деревню. Позже я ещё не раз ловил себя на этой привычке: из двух объяснений выбирать то, которое даёт больше власти рассказчику. Наконец мужчины оставили ей несколько сигарет и ушли. Она осталась на сене, долго сидела, опустив голову. Может, считала проигрыш, может, просто приходила в себя. Потом собрала колоду, тетрадь, поправила платье, убрала деньги. У меня затекли ноги. Я пошевелился, и пачка сигарет выпала из кармана прямо на бетон. Марина услышала, увидела разбросанные сигареты и подняла голову. Наши взгляды встретились.
Когда взгляды встретились, мне показалось, что Марина готова провалиться сквозь землю. В глазах были страх, недоумение, злость. Я смотрел на неё, она на меня. Пауза затянулась. Она не могла понять, как давно я здесь, что видел и что успел себе придумать. Я же впервые видел взрослого человека в положении, когда он не сразу знает, что сказать мальчишке. Это действовало сильнее любой карточной ловкости.
Придя в себя, она вымолвила: «Ты кто? Что здесь делаешь? Мальчик...» Я молчал. Чем дольше молчал, тем больше она нервничала. Попросила спуститься. Я будто прирос к сену. Со стороны, наверное, глупо смотрелось: она внизу, я наверху, между нами рассыпанные сигареты. Наконец спустился по балке и начал подбирать их. В глаза не смотрел. Марина присела рядом, потянулась помочь. Я отдёрнул руку. Не боялся её, просто добрый будничный жест не совпадал с только что увиденным. Ещё недавно учительница казалась человеком из другого мира, а теперь сама растерялась передо мной. Я чувствовал, что у меня появился козырь, и уже старался сохранить его, хотя ещё не понимал, зачем он нужен.
"Ты ведь никому не расскажешь?" - спросила она и я почувствовал просьбу в ее глазах. "Пойми..." - еще,что хотела сказать Марина,но я не слушая ее направился к выходу. "Стой!" - уже более выразительно и слегка в приказном порядке сказала она. "Что ты хочешь?" - продолжала Марина.
Я остановился спиной к ней, стал прикидывать варианты. Никогда прежде не чувствовал такой власти над взрослой. Учился бы у неё, потребовал бы хороших отметок и поблажек, но она не была моей учительницей, поэтому вариант отпадал. Денег попросить? Страшно, вдруг даст, а потом объявит, что украл. Колоду? Слишком дёшево для такого секрета. Я колебался, наслаждаясь самим ожиданием. Она ждёт, а я думаю. Будь постарше, наверное, придумал бы ещё больше гадостей, а тогда ничего не нашлось. Сказал, что подумаю, и поспешил уйти. Удаляясь от коровника, чувствовал её взгляд. Меня распирала радость превосходства. Почти бежал. Отойдя, обернулся, но никого не увидел. Тёмные проёмы коровника смотрели безразлично. На минуту стало жаль Марину: расскажи я кому-нибудь, сплетню уже не остановишь. Правда там будет или моя выдумка — потом никто не разберёт. С такими мыслями вошёл во двор.
Во дворе маячила бабка, дед поправлял покосившийся забор. На меня особого внимания не обратили. Брат спал. В доме было прохладно, пахло по-деревенски. Я вышел на веранду, уставился на речку. Перед глазами стояла игра: колода, тетрадь, чужая рука на запястье. Хотелось снова увидеть, как Марина меняется из строгой учительницы в человека, который рискует и боится. Даже не самому играть, а именно смотреть. Её репутация, уважение к старшим, возможные последствия вдруг стали чем-то несущественным. Чем больше думал, тем сильнее злился, что представление закончилось без моего разрешения. Вот такой яд может вырасти из обыкновенного желания знать чужое больше, чем тебе собирались показать.
Так промучился сутки. Брат заметил, пытался выяснить, в чём дело, думал, меня поймали за курением. Ещё через день всё рассказал. У него челюсть едва не упала, глаза стали как апельсины. Выслушав, смог сказать только: «Пиздишь». Не слишком верил, но явно хотел поверить. Я бы тоже сомневался, не увидь сам. После паузы он произнёс: «А я тоже хочу посмотреть, как она так карты делает». Мы переглянулись. Стало понятно, чего можно потребовать. Не денег, не отметок, а повторения. Я уже успел превратить подозрение в уверенность и рассказывал так, будто точно видел карточный обман. На самом деле видел игру и несколько странных движений. Но брату это различие объяснять не стал. «Бля, а это идея», — сказал я надменно, словно не только что придумал гадость, а изобрёл полезную вещь.
До встречи у реки мы ещё успели устроить целое совещание. Сидели за сараем, чертили палкой на земле, как будем стоять. Брат предлагал сразу объявить, что знает всё. Я возражал: он ничего не видел, поэтому лучше пусть молчит. Он обижался, напоминал, что идея повторения принадлежит ему. Я говорил, что без моего рассказа никакой идеи не было бы. Так и делили чужую тайну, как будто честно заработанное имущество. Самое смешное — ещё не знали, согласится ли Марина вообще остановиться и выслушать. В наших планах ей оставили только место человека, который обязан согласиться.
Мы даже придумали, что отвечать, если начнёт спрашивать, сколько именно видел. Брат хотел назвать всё: деньги, бутылку, тетрадь, хватку за руку. Я запретил перечислять. Сам понимал, что половина выводов держится на догадках. Если задаст два точных вопроса, моя уверенность посыплется. Поэтому решили говорить намёками. Тогда это казалось хитростью, сейчас больше похоже на попытку спрятать собственное незнание за громким голосом. Брату, правда, я ничего такого не объяснял. Сказал только, что взрослые сами лучше понимают, в чём виноваты. Он кивнул, будто я сообщил проверенное правило.
Теперь мы стали думать как-бы выловить эту училку, точнее даже не выловить, а просто когда ее можно легко встретить и высказать суть требований. Потом у нас возник вопрос о том, кто это все будет ей говорить. Я требовал, чтоб это был мой брат, т.к он ни хрена не сделал для "дела", а он мне "втирал", чтоб я все ей "базарил", я конечно был против, но он мне: "Ты все видел, "трещал" уже с ней, вот и скажешь..." Короче, мы как два "охотника", делили шкуру не убитого медведя, не подумав о том, что она может нам просто отказать, хотя такой вариант нам просто не приходил в голову. Короче решено было, что я все скажу, а он будет стоять рядом для пущей уверенности.
И вот два шантажиста-самоучки стали караулить ее когда она будет возвращаться от школы: хотя летом занятий не было, она занималась там бумагами и готовила класс. Но прошел день, второй, а Марина не появлялась, наверное подумала, что я кому-нибудь рассказал и пыталась лишний раз "не светиться" на людях. Странно, а как она в школу на работу ходит? Братан первый смекнул, что она может огородами ходить. Точно, как я сразу "не допер". Мы как два стервятника ломанулись через огороды к речке, бабка только и успела крикнуть нам след: "Куда картошку топтать!!!" Признаться честно нам уже было не до ее криков. На нычке достав по сигарете "ВТ" (кто курит знает, что такие раньше были широко распространены затянулись, курили вообще-то по одной на двоих, но по такому случаю решили по целой. Берег вдоль реки был густо заросшим всякими кустами и здоровенными лопухами, там мы и засели.
Короче торчали мы там около минут сорока. Вдруг слышим шаги. Оказалась это училка шла, но со своей подругой или знакомой, которая тоже жила у нас деревне, короче ничего не вышло. Повезло на следующий день. Мы заметили ее еще из далека и пока она не заметила нас, ее походка напоминала плывущую лань, но как только она увидела меня, шаг замедлился, а на лице появилась нерешительность, я бы даже сказал ее лицо напоминало большой вопросительный знак. Я чувствовал уверенность, но в тоже время боязнь сказать, что-либо. Понимая, что если мы сегодня не выскажем, то чего хотим, уже никогда не выскажем. Обреченность в ее лице приближалась к нам все ближе, сердце бешено стучало, надо было действовать. Брат начал толкать меня в плечо. "Да отвали ты!"-прошипел я. Марина подошла уже очень близко и то, что я увидел в ее глазах мне не забыть никогда. Там было все и обида, и стыд, и презрение, и ненависть. В них читалось все. А именно следующее: "Зачем ты рассказал ему? Подлец! Мерзавец! Гад!" Причем это все можно было прочесть в разных тональностях и с разным выражением, но почему-то именно так я прочел эти слова для себя.
Когда Марина подошла вплотную, я выпалил: «Мы хотим увидеть то, что видел я. Не согласишься — тебе же хуже». Со стороны, наверное, никто бы не понял, о чём речь. Но два сопляка, так разговаривающие с учительницей, сами по себе выглядели подозрительно. «Что? Да ты... Да вы...» Она нервничала. Если и ожидала требований, то вряд ли таких. С моей точки зрения, мы просили пустяк: просто показать игру, ещё раз посадить тех людей за ящик. Я даже убеждал себя, что старшие пацаны потребовали бы настоящих денег, а мы почти ничего. Удобное оправдание, которым вымогатели пользуются и без всякого возраста. Марина сказала, что не собирается приводить незнакомых людей по нашему приказу. Мы ответили, что иначе расскажем всем свою версию. Она пошла дальше медленнее, явно обдумывая. Я крикнул вслед только два слова: «Три дня!»
На следующий день встретила нас у общего колодца. Как бы между делом сказала: «Завтра в два, в леске, на старой мельнице». Место знакомое, но почти не ходили: поговаривали о призраках, появляющихся из ниоткуда. Историй было много, страшных и нелепых, мы верили. Даже сейчас некоторые вспоминаются с холодком, но это другая опера. Марина ушла, брат заканючил, что не пойдёт. «Скис, что ли?» — спросил я. «А вдруг ведьма?» Я усмехнулся: «Ведьма с колодой. Не хочешь увидеть, как она людей обводит?» Он боялся другого: приведёт тех двух верзил, нас отлупят. Я посмотрел с презрением, хотя доля правды была. Если жаловаться придут они, что мы сможем сказать? «Не бзди в компот. Тогда всё расскажем», — уверял я. Он сомневался. Я предложил оставаться дома, раз такой храбрый. Взял ведро, которое бабка велела донести от колодца. Брат со вторым поплёлся следом.
На следующий день мы сидели в старой мельнице. Пришли заранее. Здание было довольно прочное, сохранилось неплохо, а старой называли потому, что давно не пользовались. То ли из-за историй, то ли без надобности — нам было всё равно. Осмотрелись: пыль, немного сена, вещи, которыми кто-то ещё пользовался. Наверное, здесь собираются не только призраки. Мельница делилась на два помещения, наверх вела деревянная винтовая лестница, дававшая доступ на второй и третий этажи. Решили базироваться на втором. «А если она сама сюда захочет?» — спросил брат. «Не захочет, поверь, у меня опыт», — ответил я. Мы рассмеялись. Весь мой опыт состоял из одного дня, проведённого лежа на сене, но я уже уверенно раздавал советы.
После минут десяти или пятнадцати отчетливо стали слышны приближающиеся шаги. Мы затаились. Скрипнула дверь и кто-то вошел в старую мельницу. Сидя за какими-то давно уже полусгнившими и разваливающимися деревянными бочками мы увидели училку. Она стояла около приоткрытой двери и осматривалась. "Эй, вы здесь?" - полушепотом проговорила Марина. "Здесь мы..." - ответил я и приподнялся. Она ни сразу меня заметила и какое-то время тупо вертела головой, пытаясь отыскать наше местонахождение. "Мы здесь, наверху" - уточнил я и помахал рукой. Теперь она меня заметила. "Тогда сидите тихо и не высовывайтесь!" - уже чуть громче сказала Марина. Я опять присел. В щель между бочками было все хорошо видно. Вообще сверху все отлично просматривалось. Единственное, что немного огорчало, это довольно большое количество паутины над головой в метре от нас и здоровенный паук "крестоносец" который сидел на той же паутине широко раскинув свои конечности и с каким-то недоумением пялился на нас, так мне тогда показалось. Вообще не люблю я всех этих насекомых, поэтому у меня по спине даже мурашки пробежали. Жаль, что я его так поздно заметил, а так бы нашли другое место. Но уже было поздно, что либо менять и я старался просто не смотреть в ту сторону. Марина в это время вышла на улицу и на время выпала из нашего поля зрения.
Ещё через пять минут услышали разговор мужчины и женщины. Слов сначала не разобрать. Дверь открылась, на пороге встал мужчина лет сорока пяти, внимательно огляделся. «А почему именно здесь?» Голос знакомый. Так это Василий, муж Марины! Чуть не сказал вслух. Ожидал кого угодно, только не его. Она привела мужа вместо двух игроков. С одной стороны, интересно, с другой — совсем не то, чего я добивался. Брат вытаращил глаза. Я почувствовал досаду ещё до начала. Если муж всё знает, где же наша власть? Если не знает, почему она решила рискнуть? Приходилось наблюдать, надеясь, что объяснение окажется выгодным для нас.
«Маринка, зачем пришли?» — спросил Василий с искренним недоумением. Она улыбнулась: «Не помнишь, как здесь репетировали?» Он помнил, но всё казалось неожиданным. Марина достала из сумки колоду, белую скатёрку и картонную коробку. Муж засмеялся: старые фокусы? Она ответила, что хочет проверить один номер, дома всё отвлекает. Про нас ни слова. Я смотрел на брата, тот сидел с открытым ртом. Впору велеть закрыть, иначе муха влетит, но момент неподходящий. Василий помог накрыть ящик, поставил коробку. Из неё появились цветные платки, две рамки и складная дощечка. Учительница готовила нам представление, но никакой игры на деньги не было. Муж стоял перед ней не участником тайного сговора, а обыкновенным помощником, которого выдернули из дома среди дня.
Сначала она предложила Василию выбрать карту. Он взял, хотел показать ей, она остановила. Потом велела положить обратно, перемешала. Не расскажу, как именно: сам не понял. После нескольких коротких реплик карта оказалась в рамке. Брат ткнул меня локтем. Я оттолкнул, чтобы не зашуршали бочки. Марина стояла лицом к мужу, но голос направляла так, что нам было хорошо слышно. Показала пустой платок, накрыла рамку. Сняла — карта поменялась. Василий громко удивился, хотя, по-моему, видел такое не впервые. Может, подыгрывал, может, действительно забыл. Она похлопала его по плечу, попросила не спешить с выводами. Я ждал, когда появятся деньги и выяснится то, ради чего мы пришли. Ничего подобного не происходило. Вместо подозрительной тайны нам показывали домашний номер, который можно было исполнить в любом школьном клубе.
Потом действие передвинулось к лестнице. Марина опёрла на неё складную дощечку, получилось подобие буквы «Г». Василий поставил две опоры буквой «Л». Мне даже пришло в голову: учительница и здесь сумела устроить урок алфавита. Брат почти беззвучно фыркнул. Я показал кулак: ещё услышат. На доску легли три белых конверта. Один остался у мужа, два она спрятала в рамку. Теперь начиналась новая загадка.
С высоты было отлично видно всю площадку. Одна пола платья Марины цеплялась за край ступеньки, она освободила её и отряхнула. На шее болталась обычная цепочка, на запястье остался след от той чужой хватки. Я вдруг вспомнил, что видел не только интересную игру, но и то, как она просила отпустить руку. Тогда почему-то выкинул это из собственного рассказа брату. Теперь от воспоминания стало неприятно. Не настолько, чтобы отказаться от нашей затеи, но достаточно, чтобы перестать на минуту ждать новых чудес. Марина бросила взгляд к бочкам. Мы её глаза видели, она наши в темноте вряд ли различала. Выражение было не просительным. Скорее проверяла, сидим ли на месте. Потом вернулась к мужу, попросила развернуть конверт. Внутри оказался листок с цифрой. Она показала такой же, заранее лежавший в коробке. Василий присвистнул, брат снова ткнул меня. Я злился: ему всё нравится, а я вижу, что нас аккуратно уводят от главного.
Между двумя номерами Василий сел на ступеньку, достал носовой платок, вытер лоб. Сказал, что в мельнице душно. Марина открыла дверь пошире. Солнечная полоса легла как раз под наши бочки, и я испугался, что теперь виден каждый ботинок. Поджал ноги, брат сделал то же. Внизу взрослые разговаривали о том, кому чинить калитку и когда идти за хлебом. Обыкновенные слова, которые я слышал сотни раз, сейчас раздражали. Мы пришли ради чужого секрета, а получили чужой быт. Я даже подумал, что Марина нарочно растягивает паузу, заставляет нас сидеть в неудобной позе. Доказать это было невозможно, но чувствовал себя почему-то именно наказанным.
Потом Василий спросил, где она взяла старую рамку. Она ответила, что нашла среди школьных вещей. Он напомнил: надо вернуть, опять скажут, что всё тащит домой. Марина кивнула, сказала, что вернёт вместе с тетрадями. Я насторожился: вот, наконец разговор о школе. Но муж не видел в этом ничего особенного. Сам предложил потом отнести коробку. Значит, рамка не была уликой, которую можно приберечь. Я злился, будто у меня из кармана вынули что-то ценное. А Марина уже раскладывала следующий номер, и мне оставалось смотреть вместе с братом.
Фокусы продолжались минут двадцать пять. Марина меняла местами рамки, просила мужа держать платок, отступить, не заглядывать раньше времени. Иногда сбивалась. Тогда смеялась, начинала ещё раз, словно перед ней не скрытые зрители, а репетиция после долгого перерыва. Василий тоже путался, забывал, какой конверт выбрал. Она не сердилась, терпеливо возвращала к началу. Я всё пытался поймать то движение, которое увидел в коровнике. Может, она сейчас покажет тот же приём и я пойму, как обыграла мужчин. Но карты то прятались за рамкой, то вовсе исчезали из игры. Наверху затекли ноги. Брат устроился удобнее, опёрся на бочку, я удержал, чтобы не загремела. Снизу донёсся смех. Василий объявил, что готов признать жену главной колдуньей деревни. Она поклонилась, показала пустую коробку. Ящик, на котором лежали платки, вдруг стал похож на школьную сцену, а не на тайный стол с деньгами. Вот это и было самым обидным: она меняла смысл увиденного у нас на глазах, ничего прямо не отрицая.
Наконец Василий выдохнул: «Супер. Давно так не репетировали». Марина собирала вещи, на минуту замерла с колодой в руке. Казалось, устала сильнее мужа. Тот поправил воротник, помог сложить рамки, смахнул пыль с коробки. «Ну как тебе, любимый?» — спросила она. Он ответил, что можно снова выступать, только место выбрать почище. Они ещё немного поговорили о домашних делах. Ни слова о коровнике, незнакомцах и деньгах. Перед выходом Марина оглянулась в нашу сторону, задержала взгляд, потом погасила ненужный фонарик. Дверь скрипнула, шаги удалились. Мы ещё долго не решались пошевелиться. Брат хотел первым подняться, я удержал его за рукав: вдруг вернутся за забытой вещью. Коробку Марина унесла, но на ящике осталась маленькая белая нитка от скатерти. Я почему-то смотрел именно на неё, словно в ней могло сохраниться объяснение всего, что нам так и не показали. Нитка лежала неподвижно, луч солнца медленно уходил к двери.
Сквозь щели досок пробивались солнечные лучи. Через пять минут и мы покинули мельницу. Тепло, красиво, лето. Шли по пыльной дороге, обсуждали увиденное. Брат трещал больше меня, эмоции переполняли. Я понимал его, но сам чувствовал, что что-то не так. Получается, Марина нас обманула, проще говоря, наебала. Привела мужа: нате, смотрите фокусы. А я хотел другое — тайную игру, чужие деньги, её страх. Этот момент не давал покоя. Брат вдруг предложил рассказать пацанам. Я охренел: «Ты ебанулся? После этого ей конец, да и нам тоже. Всё всплывёт: и курение, и то, что мы замутили. Не от родаков получим, так от Василия. Знал бы — хер бы рассказал!» Брат осунулся, замолчал. Я смягчился, сказал, что не со зла. Рассказывать не будем, а вот посмотреть ещё раз — посмотрим. Так и закончилось наше великое расследование: тайна осталась тайной, а мы всё ещё считали, что имеем право назначать ей продолжение.