Ванная, туалет, далее везде
— Ну что, сейчас ты меня будешь снимать? — равнодушно спросила Катя, когда Андрей закрыл за ней дверь квартиры.
— Ты туфли сначала сними, руки вымой, — ответил он, смеясь.
— Брезгуешь немытую в кадр пускать?
Она сбросила туфли и, покачиваясь, прошла в ванную. На сегодняшней вечеринке в общежитии явно перебрала. Андрей, невысокий симпатичный парень с четвёртого курса, вызвался проводить, а по дороге уговорил зайти. Катя училась на втором, ей было восемнадцать. Училась неплохо, несмотря на беспорядочный общежитский быт. Умела совмещать трезвый ум с готовностью ввязаться в самую нелепую затею, если рядом находился достаточно настойчивый человек. Этой привычкой отчасти была обязана родной тётке.
Тётя Арина, сорокалетняя заметная женщина с громким голосом, жила в зелёном уютном пригороде Москвы. Пять лет назад Катю отправили к ней на лето. Девочка тогда впервые надолго оказалась без родителей. Арина руководила самодеятельным кружком и приносила домой всё, что не помещалось в клубной кладовой: старые костюмы, картонные шляпы, бутафорские ключи, плащи и коробки с гримом. Для ребёнка её квартира была настоящим театром. Даже тумбочка возле кровати напоминала маленький склад, где вместо белья лежали кисти, ленточки, безопасные краски и смешные накладные усы.
Уже через несколько дней тётя научила Катю читать роли так, чтобы соседям было слышно каждое слово. По вечерам они двигали стулья, изображали кабинет, вокзал или палубу. Однажды Арина разбудила племянницу не вовремя: вспомнила удачный смешной диалог и непременно хотела проверить его вслух. Катя потом полдня клевала носом. Тётя объясняла, как не забывать реплики, где делать паузу, как не смеяться раньше зрителей. Девочка увлеклась, но от тётиного напора иногда уставала. Арина могла часами добиваться одного поворота головы, называя это маленьким пустяком.
Жила она одна. Взрослых приятелей и приятельниц принимала часто, но племянницу в их личные разговоры не посвящала. Катя знала только, что тётя любит компании и терпеть не может скучных вечеров. За несколько летних недель девочка перепробовала множество ролей, научилась чинить прореху в плаще и складывать декорации так, чтобы всё помещалось в один чемодан. Ноги ныли от долгих репетиций, пальцы бывали испачканы краской. Самой большой наградой считалось разрешение выбрать следующую сцену. Самой большой неприятностью — тётино «ещё один раз», после которого начиналась ещё целая репетиция.
Но к истории взросления нашей героини мы ещё вернёмся. Пока вернёмся в ванную Андрея. Катя вымыла руки, увидела на рукаве красного хлопкового платья тёмное пятно от пролитого на вечеринке напитка. Затем зашла в туалет, закрыла дверь и задержалась там. Ей хотелось просто несколько минут посидеть в тишине. Вода за стеной капала, голова клонилась, музыка из общежития всё ещё будто звучала в ушах.
Андрей постучал. Она ответила не сразу, он опять позвал по имени. Когда вышла к умывальнику, перед ней оказался объектив видеокамеры. Катя остановилась. Из-за камеры виднелась только половина довольного лица.
— Ты кто? — спросила она, окончательно потерявшись в чужом коридоре.
— Человек с камерой. Сделай то, что у вас в университете лучше всех получается.
— Экзамен тебе сдать? Выключи эту штуку.
Он не сразу послушался. Попросил сказать пару слов для начала домашнего фильма. Катя отвернулась, прикрыла объектив ладонью. Тогда Андрей нажал кнопку, опустил аппарат. В туалете он ничего не снимал; камера появилась только здесь, но и это её не устроило. Она слишком устала, чтобы изображать веселье. Села на табурет возле шкафа, попросила воды. Он принёс стакан и начал объяснять, что вообще-то хотел снять смешную картину про вечеринку, а не обидеть её.
Камера была старая, тяжёлая, с ремешком, который всё время перекручивался. Катя, отпив воды, попросила показать. Осмотрела кнопки, пригляделась к счётчику. Сказала, что у тёти была похожая, только другой марки. Андрей оживился, стал рассказывать, как недавно достал новый аккумулятор и теперь может записывать долго. Девушка заметила, что умение долго записывать не равно умению снимать. Он усмехнулся: значит, научишь. Она ответила, что сейчас не собирается никого учить. Пускай хотя бы накормит гостью.
Пока он убирал камеру на полку, Катя пыталась отмыть пятно. Повернула кран, струя ударила в ложку, оставленную на краю раковины, и брызнула на платье. Андрей расхохотался, потянулся за аппаратом. Она сказала не снимать. Он остановил руку, но смешок не спрятал. От его весёлости стало ещё обиднее. В чужой квартире, после шумного вечера, мокрая и сонная, она совершенно не собиралась быть главным номером его программы.
— Ты совсем охуел? Мне и так домой в пятнах идти.
— Я потом в стиралку брошу, к утру высохнет.
— А я, может, до утра не останусь.
Андрей показал на погоду за окном: дождь, поздно, транспорт ходит редко. Предложил такси, если захочет уйти, и сухую футболку, если решит сначала отдохнуть. Катя выбрала футболку, но предупредила, что никуда её вещи без спроса отправлять не надо. Он принёс чистую, оставил на ручке двери ванной и ушёл в комнату. Она закрылась, переоделась, платье повесила отдельно. Голове становилось немного легче, но спать хотелось всё сильнее.
Душевой шланг на стене тоже оказался неисправен. Пока Катя отмывала рукав над пустой ванной, вода просочилась у соединения и потекла по краю. Она позвала Андрея. Тот явился уже с треногой, надеясь записать «хозяйственный фильм», и получил взгляд, после которого треногу поставил за дверь. Камеру выключил и убрал от ванной. Сперва перекрыли воду, подложили тряпку. Оказалось, всё затеяно не ради гостя: в квартире действительно давно требовалось заняться мелкими поломками.
— Скучала? — спросил Андрей, появившись с сухим полотенцем.
— По твоему водопаду? Конечно. Таких дурочек, которые после вечеринки начинают чужой пол вытирать, ещё поискать.
Он попытался объяснить, что ничего страшного не случилось. Катя ответила: для него, может быть, и нет. Он живёт здесь, а ей потом возвращаться в общежитие. Вспомнила тётю, которая всегда говорила: не пей водку перед делом, иначе согласишься на любую глупость. Андрей заметил, что убирать воду вообще-то не стыдно. Она спросила, с чего он решил, будто именно это её возмущает. Молчание и отсутствие сопротивления не означают восторга. Он помолчал, забрал у неё тряпку и предложил посидеть.
Пока Катя сидела на табурете в сухой футболке поверх своих непромокших домашних шорт, Андрей возился у ванны. Шорты нашлись в её сумке: после общежитской стирки она забрала вещи у подруги. Никакой особенной тайны в этой сумке не было, но она всё равно отодвинула её от любопытного хозяина. Тот наконец перестал шутить, вытер пол, развесил полотенце. Серьёзный хозяйственный вид держался на нём недолго. Когда тряпка соскочила с бортика прямо в таз, он изобразил торжественный поклон, будто закончил цирковой номер.
Катя рассмеялась. Смех не означал, что история с камерой уже забыта. Она просто увидела смешного человека, стоящего посреди собственной неустроенной ванной. Андрей предложил записать теперь только его самого. Поставил треногу в коридоре так, чтобы в кадре был закрытый санузел и он с ведром. Катя села сбоку от камеры и согласилась один раз сказать за кадром: «Ванная, туалет, далее везде». С этого и начался их нелепый домашний фильм.
Первую сцену с мокрым полом они обсудили ещё до включения камеры. Катя предложила показать только закрытую дверь и ведро, а рассказ вести за кадром. Андрей хотел непременно появиться сам. Тогда она велела пройти от ванной до кухни, ни разу не загородив свет. В узком коридоре это оказалось почти невозможно. Он разворачивался боком, прижимал ведро к стене, задевал дверную ручку. Катя остановила: для смешного фильма достаточно одной трудности, не надо собирать все сразу. Он спросил, с каких пор она режиссёр. Ответила: с тех самых, как он попросил её помочь.
На полу лежала полоска света из комнаты. Катя показала, где нужно остановиться, чтобы лицо не превратилось в тёмное пятно. Вместо отметки положили старую открытку. Андрей несколько раз перешагнул через неё, каждый раз произнося приветствие раньше нужного. В конце сам попросил дать ему спокойно повторить. Девушка не стала торопить. Сидела сбоку, пила воду, смотрела, как он спорит уже не с ней, а с собственным отражением в стекле шкафа. Ей было немного смешно и немного знакомо: тётя тоже могла часами добиваться, чтобы всё казалось совершенно случайным.
Пока камера ещё была выключена, они проверили, что осталось в кадре. На стене висела записка с телефонным номером. Катя попросила убрать. Андрей удивился: кто прочтёт? Она ответила, что прочитать можно, если остановить запись. Он снял записку, положил в ящик. Потом убрал связку чужих ключей, оставленную знакомым. Такие мелочи занимали больше времени, чем весь будущий номер. Зато наконец стало понятно, что он собирается показывать, а что только случайно оказалось за его спиной. Катя разрешила оставить свою короткую реплику без изображения лица. Андрей переспросил, она подтвердила.
Первый дубль испортил сам Андрей: запнулся о край коврика, не упал, но выругался громче, чем произнёс приветствие. Второй прервал телефонный звонок. В третий раз Катя не выдержала и засмеялась раньше нужного места. Он предложил оставить все три, назвать это подготовкой к ремонту. Она сказала, что для подготовки слишком много зрительского внимания. Если хочет снять фильм, пусть сперва придумает, что в нём происходит, кроме хождения с ведром.
Они вытерли руки, перебрались в комнату. Андрей оставил на спинке кресла полотенце, принёс из шкафа плед. Катя устроилась на краю разобранного дивана, который одновременно служил ему кроватью. Он поставил камеру объективом к стене, больше не включая. Потом спросил, не хочет ли она посмотреть прежние съёмки. Та насторожилась: своих гостей он тоже показывает всем подряд? Ответил, что семейные записи не секрет, а чужие без разрешения показывать не станет. Она потребовала не обещание, а перемотать сегодняшнюю кассету. В начале была только его попытка интервью в коридоре. Этот кусок он при ней стёр.
— Только сестре показываю, — добавил он о домашних комедиях. — У нас бартер. Она свои, я свои.
— Тоже кино снимает?
— Ещё как. Муж помогает, когда дома бывает.
Старшую сестру звали Марина. На коробке стояло: «Сестрёнка. Часть 2». Катя спросила про первую. Андрей пояснил, что в первой почти ничего не происходит: долго ищут пропавшую кастрюлю, потом выясняется, что сами отдали соседке. Вторая интереснее. Вставил кассету. На экране появилась полная светловолосая женщина в домашнем халате поверх одежды. Повернулась к камере, сняла только халат, осталась в кофте и брюках, поклонилась и объявила начало великой перестановки.
Марина нагнулась, без труда подняла с пола длинную палку от шторы. Катя удивилась её ловкости. Андрей сказал, что сестра в школе работает и давно умеет доставать всё, что ученики умудряются закинуть под шкаф. На экране он сам подошёл сзади к тяжёлому креслу, ухватился за спинку. Сестра командовала: не туда, левее, теперь подожди. Они двигали его по комнате, словно пытались решить задачку с единственным проходом. Кресло всё время упиралось в стол, стол — в диван, диван вообще никто не хотел трогать.
Катя следила с неожиданным интересом. Сначала решила, что всё придумано, но потом увидела, как Марина раздражённо отбрасывает листок с планом. Такую досаду трудно сыграть специально. Андрей на записи уверял, что заранее всё измерил. Сестра приложила линейку к дверному проёму и потребовала показать, где именно. Он стал отвечать, камера зашаталась. Снимали, по-видимому, с табурета, который кто-то нечаянно толкал коленом. Внизу появился край тапочки, потом исчез.
Перед сценой с гайками на кассете нашёлся ещё один кусок. Марина стояла перед неподвижным шкафом с рулеткой. Андрей держал другой конец, но каждую цифру слышал по-своему. Она говорила «семьдесят», он повторял «шестьдесят», потом оба обвиняли в ошибке рулетку. Катя попросила остановить изображение. Внизу действительно читалась метка. Она угадала размер, Андрей нет. Пришлось признать, что сестра была права. На записи он, однако, продолжал спорить ещё почти минуту. Смотреть на собственное упрямство со стороны оказалось менее приятно, чем снимать чужое.
Марина придумала обходной путь: не тащить кресло через середину, а сначала убрать маленький столик. Его как раз и понадобилось разобрать. Под столешницей обнаружился старый конверт. Сестра сразу закрыла его ладонью и попросила камеру отвернуть. Запись сменилась видом пустой стены. Андрей объяснил Кате, что там были какие-то семейные бумаги, поэтому середину вырезали. Катя кивнула. Это было куда убедительнее обещаний о том, что он никогда ничего лишнего не покажет. Иногда лучший кусок домашнего фильма — тот, которого в нём нет.
Следующая сцена была на диване. Марина держала горсть гаек от старого столика, Андрей пытался их пересчитать. Каждый раз выходило другое число. Она протянула ему пустую кружку: складывай сюда. Он послушался и тут же опрокинул кружку. Гайки посыпались на пол. Марина закрыла лицо руками, но через секунду уже смеялась. Катя заметила, что сестра у него терпеливая. Тот ответил: не всегда, просто самые суровые минуты они обычно не записывают. Иначе фильм пришлось бы показывать с пояснениями.
— А муж кто?
— Директор завода. На производстве пропадает, поэтому она развлекается, как умеет. В школе физрук помогает с концертами, директор со сметами, я с камерой. Муж потом приходит и спрашивает, зачем опять переставили всё без него.
— Деньги, значит, есть, а нормальный шкаф купить некогда?
Андрей пожал плечами: у каждого свои способы усложнить жизнь. Катя посмотрела на его мокрое полотенце. Он понял намёк, поднялся и унёс его сушиться. Телевизор продолжал показывать комнату Марины. Теперь на экране лежала боком длинная диванная подушка, которую никак не могли протолкнуть между столом и стеной. Марина уверяла, что утром она проходила. Андрей предлагал вынести стол. Сестра отвечала, что тогда ставить будет некуда. Начинался новый круг их маленькой домашней войны.
Самое интересное оказалось вовсе не в перестановке. В комнату вбежал спаниель. Схватил тряпку, которую Марина только что положила на пол, и понёсся к дивану. Она потянулась забрать, пёс решил, что началась игра. Андрей пытался помочь, но только загородил проход. Камера запечатлела три пары ног, быстро менявших направление. Никакого вреда собаке не причиняли; наконец хозяевам хватило ума перестать гоняться. Марина показала обычную игрушку, пёс выпустил тряпку и принёс мяч. Великая перестановка закончилась игрой на ковре.
После собаки камера ещё долго смотрела на пустой ковёр. За кадром слышался голос Марины: всё, хватит, убираем. Потом Андрей на записи сам вошёл в изображение, посмотрел прямо в объектив и сделал вид, что это торжественная церемония закрытия. Сестра протянула ему веник. Пёс снова появился, но на этот раз с мячом. Они не стали продолжать, просто погасили свет. Катя заметила, что такое окончание ей нравится больше длинных титров. Андрей сказал, что титры всё равно будут, потому что уже придумал себе название должности. «Главный виновник перестановки», — подсказала она.
Катя успела слегка протрезветь. Спросила, угадает ли следующую просьбу Андрея: теперь он непременно захочет повторить самый смешной эпизод с ней. Тот уже подкатил кресло к зеркалу, собираясь записать отражение камеры. Она отказалась изображать сестру. Можно попробовать другой номер, но без падений, воды и неожиданных распоряжений. Он предложил сцену, где человек впервые видит себя в старом зеркале и спорит с отражением. Катя попросила сначала показать самому.
Андрей сел, придал себе важный вид, потом сделал испуганное лицо. В зеркале одновременно появились его затылок, камера и Катя, закутанная в плед. Она указала, что отражение давно всё выдало. Пришлось переставлять кресло. Теперь камера видела только его профиль, а собеседник оставался за краем. Катя произнесла несколько реплик из тётиного старого спектакля. Андрей отвечал невпопад. Не знал текста, пытался угадывать. Получалось странно, зато совсем не так, как на Марининой кассете.
В конце он забыл, что кресло на колёсиках, и оттолкнулся слишком сильно. Уехал из кадра. Катя засмеялась и объявила, что лучшего финала не придумаешь. На этом съёмку закончили. Она потребовала больше не повторять: у неё кружилась голова, хотелось полежать. Андрей выключил телевизор, отправился на кухню готовить. Катя спряталась под пледом. В темноте вспомнились события трёхлетней давности, когда ей было пятнадцать и любая собственная затея казалась важнее всего на свете.
Весь год после памятного лета у тёти она пыталась устроить такой же театр в школе. Помогала Света, которой Катя подробно пересказала тётины уроки. Подруги делали декорации из коробок, спорили, кто будет играть главную роль, оставались после занятий в пустом классе. Учительский стол становился сценой, школьная доска — задником. Разумеется, разрешение спрашивали не всегда. Один раз их поймала уборщица и отправила восстанавливать порядок, потому что стулья стояли посреди прохода. Они потом ещё долго изображали её строгий голос, считая себя ужасно остроумными.
По школе ходили вместе, ловили косые взгляды тех, кого не приглашали в кружок. В женском туалете однажды заметили щель в перегородке и придумали подслушивать разговоры преподавательниц у раковин. Катя теперь вспоминала это без прежнего восторга. Они ничего интимного не видели, но чужие разговоры пересказывали с удовольствием, добавляя то, чего не слышали. Им нравилось чувствовать себя посвящёнными. Что чувствуют люди, о которых сочиняют такие истории, тогда не интересовало.
Особенно досталось тихой отличнице из их класса. Подруги однажды загнали её в пустую раздевалку, потребовали написать для них смешную сценку. Та отказалась, хотела уйти. Света загородила дверь, Катя пригрозила пустить по школе выдуманный слух. Девочка испугалась, согласилась, а они ещё долго считали это своей победой. Потом являлись к ней с новыми заданиями, называли её автором и помощницей. Никакого согласия в этой дружбе не было. Катя понимала это теперь, но в пятнадцать предпочитала хвастаться, что сумела собрать настоящую труппу.
Следующим летом, перед последним классом, родителей уговорили отправить обеих в молодёжный лагерь в Англии. Да, да, не куда-нибудь. Катя со Светой были уверены, что уж там покажут всем свои таланты. В первый вечер после танцев познакомились с итальянцами. Один, Бруно, пригласил посмотреть подготовленный ими номер для международного вечера. Девочки пришли в общую комнату, где стояли две кровати, стол и почти не оставалось места. Никакой личной близости между школьниками не было: они репетировали сценку о путешественниках, не понимающих языка друг друга.
Бруно достал большую картонную трубу, изображавшую телескоп. Показал, как её держать, куда поворачиваться, когда произносить единственную заученную английскую фразу. Катя взяла, попробовала. Соседский приятель в это время объяснял Свете, как ставить подушку на стул, чтобы она превратилась в условную гору. Света торопилась, подушка упала. Парень рассмеялся, но она обиделась. Ребята не сразу заметили. Им казалось, что если они говорят весело, остальным тоже весело по определению.
Потом Бруно предложил Кате пройти сцену ещё раз. Она хотела уйти умыться и переодеться после танцев, но её не слушали. Второй парень начал новую реплику, загородил проход стулом. Катя впервые оказалась на месте своей тихой одноклассницы: ничего страшного вроде не делают, а выйти нельзя, потому что твоё «не хочу» не считается ответом. Она отодвинула стул и повторила громче. Света поддержала. На этом репетиция закончилась. Позже ребята извинились, и на международном вечере все участвовали только в тех сценах, которые выбрали сами.
В школьном кружке они со Светой вели тетрадь распределения ролей. На первом месте неизменно стояли две одинаковые подписи. Остальным доставались короткие выходы, иногда только подержать декорацию. Катя объясняла это опытом: они начали раньше, значит, лучше знают. Света соглашалась. Когда кто-нибудь просил поменяться, обе наперебой рассказывали, сколько труда вложили. Труд действительно был, только из него они делали пропуск к чужому послушанию. Тихая одноклассница писала лучше всех, но даже её имя на афише сначала забыли указать. Девочка напомнила, и Катя обиделась, будто это её упрекнули в неблагодарности.
Однажды после очередной репетиции у них пропала коробка с фигурками. Катя сразу решила, что одноклассница спрятала назло. Нашла её у гардероба, потребовала вернуть. Та сказала, что ничего не брала. Подруги не поверили, пошли проверять класс и обнаружили коробку в том же шкафу, куда сами поставили утром. Извиниться оказалось труднее, чем обвинить. Они принесли девочке конфету, сказали, что всё нашлось, и решили, будто вопрос закрыт. Сейчас Катя вспоминала прежде всего не конфету, а молчаливый взгляд. Под пледом стало неудобно лежать, хотя никто здесь об этом не знал.
В Англии всё тоже не закончилось одним разговором у загороженной двери. На следующий день Бруно принёс листок с расписанием репетиций, предложил выбрать удобное время. Света сказала, что утром у них экскурсия, вечером танцы, а между ними хочется просто погулять. Парень сначала растерялся: думал, они приехали именно ради выступления. Катя ответила, что выступление — только часть лагеря. В итоге встретились ненадолго после обеда. За полчаса сделали больше, чем вчера за весь вечер: никто не держал другого силой и не говорил вместо него. Номер получился короткий, без победителей. Катя тогда впервые задумалась, почему в собственной школе она никогда не давала остальным такого выбора.
Высунув голову из-под пледа, Катя огляделась. Экран погас, в комнате темно. Она встала, поправила сухую футболку, прошла на кухню. Там тоже не горел свет. Андрей сидел у окна с камерой наперевес. Она разочарованно протянула: думала, он готовит ужин. Тот махнул рукой — тише, подойди. В холодильнике она нашла банку тоника без алкоголя, открыла. Напиток с шипением поднялся, пришлось быстро поднести к губам. Села на стул рядом, посмотрела туда, куда он показывал.
В доме напротив, на третьем этаже, в окне без занавесок двигались три человека. Женщина лет сорока пяти — пятидесяти и двое примерно её ровесников. Все одеты. Посреди ярко освещённой комнаты стоял длинный шкаф, который явно не желал проходить через дверь. Женщина сидела на краю кровати, держала чертёж или инструкцию. Один мужчина снимал пиджак, другой расстёгивал только рабочую куртку, оставаясь в рубашке. Оба горячо спорили. Слов не было слышно, но жесты объясняли достаточно.
Андрей направил объектив на окно. Катя спросила, зачем снимать чужую квартиру. Он ответил: смешная сцена, никого не раздевают. Она сказала, что и одетые люди вправе не быть его домашним кино. Андрей поворчал, но выключил запись. Посмотреть ещё минуту обоим всё равно хотелось. В этом они не были безупречными защитниками чужого покоя. Просто Катя не собиралась помогать сохранять чужую ссору на кассете. Камера осталась на подоконнике закрытая, направленная вниз.
Один мужчина снял со шкафа верхнюю панель, другой встал рядом с отвёрткой. Женщина показывала, куда отнести доску. Оба одновременно повернулись в разные стороны, и длинная деталь едва не задела лампу. Катя ахнула, хотя помочь из соседнего дома было невозможно. Андрей попросил принести рубашку, замёрз возле форточки. Она не пошла: пусть сам принесёт, она ему не гардеробщица. Он ушёл, через минуту вернулся уже одетым теплее. Катя показала, что теперь шкаф лежит на боку, а все трое сидят вокруг и рассматривают крепления.
Похоже, перешли к завершающей стадии: один держал стенку, второй пытался поставить полку, женщина добивалась, чтобы они поменялись местами. Потом полка наконец встала ровно. Все трое на секунду замерли, будто не веря. Женщина откинулась на кровати, закрыла лицо руками, потом поднялась и начала собирать разбросанные бумаги. Двое мужчин смотрели на шкаф с таким видом, словно построили дом. Катя сказала, что лучше бы Андрей потратил столько же внимания на собственный ужин. Он вздохнул и зажёг свет.
Пока резал хлеб, зазвонил телефон. Андрей увидел имя сестры, включил обычный разговор. Катя села рядом. Он спросил, почему Марине не спится, потом предложил громкую связь. Сестра согласилась, узнав, что рядом гостья. Лишь после этого он нажал кнопку. Катя услышала усталый, сердитый голос, совсем не похожий на бодрую женщину из фильма. Марина рассказывала про сегодняшний вечер. Муж вернулся пьяным с приятелем, Сергеем Петровичем, и решил немедленно переставить шкаф.
— Размахался, будто ему на заводе командовать мало. Говорит, у него неприятности, надо отвлечься. А я должна всё бросить и помогать. За рукав дёрнул, блузку порвал. Потом извинялся. Только от этого рукав сам не зашился.
Андрей хотел пошутить, но сестра продолжила. Сергей Петрович смотрел на инструкцию вверх ногами и уверял, что никакая инструкция вообще не нужна. Муж снял дверцу, поставил на пол. Она предлагала оставить всё до утра, но никто не слушал. Пришлось хотя бы убрать собаку в другую комнату, чтобы та не наступила на рассыпанные детали. В первый раз муж с таким упорством затеял работу среди ночи, и Марине это совсем не понравилось.
— Ну дальше? — спросил Андрей.
Катя взглянула на него: тем же тоном просил бы продолжить смешной фильм. Марина ответила, что дальше зазвонил телефон. Муж ушёл, Сергей Петрович остался с боковой стенкой в руках. Она усадила его, забрала инструмент и сказала, что продолжения не будет, пока оба не перестанут суетиться. Когда муж вернулся, попытался опять командовать, получил короткий ответ. Потом всё-таки согласился делать по её плану. Иначе шкаф так и остался бы посреди комнаты.
Некоторое время собирали молча. Один подавал полки, другой держал стенку, Марина сверяла отверстия. Было тяжело, руки устали, но хотя бы ничего больше не ломали. Когда закончили, Петрович торжественно заявил, что никогда не видел такого вместительного шкафа. Муж начал хлопать его по спине. Марина потребовала прекратить шум. Она не собиралась благодарить за то, что её собственный вечер превратили в вынужденную работу. То, что шкаф наконец стоит, не делало начало истории удачным.
Помолчав, добавила: хорошо ещё, что собака не добралась до мелких деталей. Андрей хотел спросить, не захватить ли завтра кого-нибудь в помощь. Сестра ответила: сначала спроси, нужна ли помощь, а не приводи нового начальника. Тут послышался голос мужа. Марина сказала, что он проснулся, поговорят позже, и положила трубку. Катя тоже помолчала. Дом напротив давно погасил свет, определить, о том ли шкафе шла речь, они не могли. Мир полон одинаковых ночных перестановок.
Перед ужином Андрей начал искать сковороду. В одном ящике лежали кассеты, в другом — кабель, рядом с кастрюлей нашлась зарядка. Катя смотрела с порога и спрашивала, всегда ли у него так. Он отвечал, что прекрасно знает собственный порядок, только сегодня всё почему-то переместилось. Нужная посуда обнаружилась в духовке. Девушка предложила не затевать ничего сложного. Разогреть готовое, нарезать хлеб, поставить воду — на это сил хватит. Он с облегчением согласился. Ни одному из них уже не хотелось ещё одного подвига.
Пока грелась еда, Катя достала из сумки телефон, увидела сообщение подруги. Та спрашивала, добралась ли. Ответила, что всё нормально, до утра останется здесь, утром вернётся сама. Андрей попытался заглянуть через плечо. Катя просто повернула экран. Он отошёл к плите. Такую мелочь она раньше, наверное, даже не заметила бы, а сейчас хотелось иметь хотя бы собственный короткий разговор. В общежитии постоянно кто-то смотрел, кто-то спрашивал, кто-то считал себя вправе продолжить чужую фразу. За сегодняшний вечер этого стало слишком много.
На стол поставили две разные тарелки. Андрей заметил, что одинаковые у сестры. Катя попросила не начинать ещё один рассказ про Марину, пока она не поест. Он засмеялся, но послушался. За окном только редкие машины проезжали по мокрой дороге. Третий этаж напротив больше не светился. В тишине наконец можно было понять, что они сами устали, а не просто ждут нового интересного зрелища.
Наконец поели. Обычный хлеб, сыр, разогретое вчерашнее блюдо. Катя сказала, что сейчас это лучше любого представления. Андрей спросил, останется ли до утра. Она согласилась спать на диване, ему велела постелить себе в другой комнате. Камеру попросила убрать окончательно. Он убрал в чехол, вынул аккумулятор и поставил на шкаф. Больше она в этот вечер никому ничего изображать не собиралась. Выпитое на вечеринке всё ещё отзывалось тяжестью, и хотелось воды, тишины и собственного ровного дыхания.
— Катюша, пошли в ванную, — сказал Андрей, уже собирая тарелки.
Она насторожилась. Он показал на её платье: надо закончить с пятном, иначе к утру засохнет. Катя ответила, что сама решит, когда стирать. Потом всё-таки пошла проверить, не капает ли ещё шланг. Он потянулся открыть воду, она остановила: только без новых фокусов.
— Я тебе что, кактус, который надо поливать?
— Я больше не собирался. Покажу, где подтекает.
— Ты утром с этим разберись. Сейчас я хочу спать.
Он отступил от крана. Катя сама открыла небольшую струю, ополоснула пятно, закрыла. Платье отправилось на отдельную вешалку, сухое полотенце — на сушилку. Андрей вытер край ванной, Катя вымыла руки. Никакой камеры в коридоре уже не было. Тёплая вода ещё несколько секунд стекала по белой керамике, потом тоже стихла. Ванная, туалет, далее везде — завтра, а сегодня хватит.