Сайт хорошего настроения · с 2000 года Анекдоты, рассказы и истории

Из нашей коллекции

Рассказы

На пляже

Часть 1

Джон растянулся на широком полотенце под большим пляжным зонтом и наслаждался тёплым днём. На нём были футболка и купальные шорты. Рядом лежало второе полотенце, пока незанятое. Он должен был присматривать за сумкой, но внимание давно ушло к девушке неподалёку. Она лежала на животе в обычном купальнике, подперев голову руками, а перед ней возвышалась странная постройка из песка. Сначала Джон решил, что это крепость. Потом заметил кривую башню, узкий канал и ракушки, выложенные полукругом. Девушка всё время поправляла что-нибудь, отодвигалась, смотрела, снова протягивала руку. Казалось, каждая мелочь её не устраивала. Джон мысленно уже исправил половину, хотя сам сегодня не построил даже ровной кучки.

Боковым зрением он поймал движение на дорожке и повернулся. Прямо к нему шла мать. Ей было тридцать семь, волосы светлые, чуть ниже плеч, глаза серые. Футболка, шорты цвета хаки, под ними купальник — самый обычный пляжный вид. Она несла пакет, который в магазине казался лёгким, а по песку вдруг сделался неподъёмным. Увидев сына, улыбнулась. Джон улыбнулся в ответ и привстал, но она уже дошла, поставила пакет и с облегчением опустилась на свободное полотенце.

— Привет, мам.

— Привет, милый.

Она наклонилась, поцеловала сына в щёку и устроилась в тени. Джон снова посмотрел на песчаную башню. Как раз в эту минуту у неё осыпался край. Девушка подхватила горсть, попыталась вернуть, только сделала хуже. Он нахмурился, будто разрушилась его собственная работа. Мать спросила:

— Как школа?

— Нормально.

Восемнадцатилетнему Джону не нравилось, когда на пляже начинали разговаривать об учёбе. Особенно вопросом, на который всё равно положено ответить «нормально». Если ответить подробно, придётся вспоминать задания, разговор с преподавателем, то, чего не сделал вовремя. День сразу перестанет быть выходным. Поэтому он сказал привычное слово и продолжил смотреть на соседку. Она выравнивала песок ладонью, потом брала воду из маленькой ёмкости. Воды, по его мнению, было слишком много. Он даже подался вперёд, словно мог предупредить на расстоянии.

— Только нормально?

Джон не ответил. Девушка поставила ракушку на верхушку, и та немедленно сползла. Он едва не рассмеялся. Мать проследила за взглядом и тоже посмотрела, но ничего не прокомментировала. Вместо этого повторила:

— Малыш?

Он сразу повернулся. Вот это обращение ему нравилось ещё меньше школьного вопроса. Восемнадцать лет, а рядом с матерью опять малыш, которому сейчас проверят, не потерял ли шапку. Шапки на пляже, к счастью, не было. Зато он почувствовал, что покраснел от досады, и тут же разозлился сильнее: краснеть из-за такого пустяка тоже совершенно несолидно.

— Ну да. Просто нормально.

— Ты красный. Всё хорошо?

Она по привычке коснулась тыльной стороной руки его щеки. Джон мягко отвёл руку. Не потому, что ему было неприятно, просто очень не хотелось устраивать осмотр посреди пляжа. Сказал, что жарко. Мать согласилась, удовлетворённая ответом, отодвинула пакет глубже под зонт и растянулась. Закрыла глаза, выдохнула такое счастливое «м-м-м», будто наконец добралась до места после долгого путешествия. На самом деле от магазина до воды было совсем недалеко. Просто по дороге непременно пришлось купить ещё что-то нужное, потом проверить, не забыто ли главное, потом вернуться за салфетками.

Джон посмотрел на пакет и вспомнил:

— Эй, я принёс лосьон, который ты просила.

Мать открыла глаза. Обычно на пляж они приходили с мужем, и тот помогал ей нанести защитный лосьон на спину. Сегодня он остался по делам, а запас в сумке закончился ещё в прошлый раз. Она попросила Джона купить по дороге, и он, как ни странно, ничего не перепутал. Даже выбрал ту самую бутылочку. Джон заметил её одобрительный взгляд и немедленно пожалел, что радуется похвале за покупку. Но всё равно поставил бутылку перед ней так, чтобы было видно название.

— Замечательно. Только...

— Только что?

— Поможешь нанести на верх спины? Я туда не достаю, а ты знаешь, как быстро обгораю. Потом немного поплаваю.

Он согласился. Вообще-то хотелось ещё посмотреть, удастся ли соседке исправить башню. Но отказать матери в маленькой просьбе было бы нелепо. Они хорошо ладили, пока она не начинала обращаться с ним как с человеком, которого надо проверять каждые пять минут. Мать села, сняла футболку, оставшись в обычном закрытом купальном верхе, и повернулась спиной. Джон достал бутылку, встряхнул, прочёл на ней пару строк и спросил, сколько нужно. Она ответила: немного, потом добавим, если не хватит.

— Я готова.

Он сел рядом на край полотенца, выдавил лосьон на ладонь и распределил по открытым плечам и верхней части спины. Всё заняло меньше минуты. Никакого особенного занятия в этом не было, но Джон почему-то действовал слишком торжественно, словно выполнял ответственное поручение. Мать велела не стараться так сильно, ей не нужен массаж. Он ответил, что старается ровно настолько, чтобы потом не услышать про пропущенное место. Она рассмеялась. На нижнюю часть спины нанесла лосьон сама, потом взяла бутылку и закрыла крышку. Джон сразу вернулся на своё полотенце.

— Здесь у меня быстро сгорает, — сказала она, показывая плечо. — Ты не пропустил?

Он кивнул: не пропустил. Потом уточнил, что в школе про него тоже можно спросить не только «нормально?». Мать посмотрела с удивлением. Оказывается, тот первый разговор всё ещё продолжался у него в голове. Она попросила объяснить. Джон пожал плечами, ответил, что всегда получается одинаково: она задаёт общий вопрос, он отвечает одним словом, потом оба недовольны. Мать подумала и спросила, что на неделе было самым скучным. Такого вопроса он не ожидал. Пришлось действительно вспомнить, а не произнести готовый ответ.

Самым скучным оказалось долгое обсуждение задания, которое все поняли по-разному. Джон объяснял, мать слушала. Потом спросила, какое решение предложил он сам. Тут разговор стал неприятнее, потому что решения он не предложил. Сидел и думал, как остальные всё усложняют. Она не стала читать нотацию, только заметила, что сейчас он точно с таким же видом следит за девушкой, строящей из песка. Джон возмутился: там ведь видно, почему всё падает. Мать ответила, что с расстояния обычно видно особенно хорошо. Он хотел доказать, но доказательство пришлось бы начинать с чужой башни, к которой его никто не приглашал.

Она попросила подать воду. Джон протянул бутылку, сам тоже сделал несколько глотков. На берегу шуршали пакеты, кто-то тащил складной стул, песок около зонта постепенно высыхал. Мать удобно устроилась, подложила под голову свёрнутую футболку. Сказала, что утром стукнулась боком о край кухонного стола, теперь неприятно лежать на этой стороне. Джон спросил, больно ли. Она ответила: пустяк, только не надо её сейчас смешить. Он немедленно сделал самое серьёзное лицо, на какое был способен, и, конечно, рассмешил ещё сильнее.

— Мам, я сделал больно?

— Нет, милый. Просто утром ударилась. Лучше дай спокойно полежать.

Он отодвинул сумку, чтобы ей не мешала. Она поблагодарила, закрыла глаза. Через минуту Джон снова услышал собственное имя: не забудь потом вернуть лосьон в сумку. Он ответил, что не забудет. Ещё через минуту она спросила, взял ли деньги на обратную дорогу. Джон сел. Сказал, что взял, купил лосьон, нашёл их место и вообще не потерялся. Мать открыла глаза, по его лицу поняла, что шутка не совсем шутка. Сказала: ладно, перестаю проверять. Он кивнул, но облегчения почему-то не почувствовал. Теперь получалось, будто отвоевал себе независимость с помощью обиженного голоса.

Чтобы сменить тему, Джон спросил, собирается ли она плавать. Мать ответила: да, немного. Солнце уже ощутимо припекало, хотелось в воду. Она поднялась, стряхнула песок с ладоней, повесила футболку на край зонта, чтобы не потерять. Шорты оставила на себе: так привыкла ходить от полотенца до воды. Джон спросил, не будут ли мешать. Она сказала, что совсем лёгкие, а потом добавила: вот теперь проверяет он. Оба рассмеялись. На этот раз без досады. Она помахала, пошла к кромке, а Джон проводил взглядом, пока не убедился, что она спокойно вошла в воду.

Наконец можно было вернуться к башне. Соседка успела изменить замысел: теперь перед ней был скорее маленький порт. Канал расширился, ракушки лежали на сухой стороне, а верхушка перестала падать. Джон почувствовал странное разочарование. Пока мысленно готовил объяснение, человек сам исправил ошибку. Он вытянул ноги, лёг на спину, попытался смотреть в небо. Через полминуты всё равно повернул голову. Девушка рылась в сумке, что-то искала и выглядела недовольной. Может, теперь всё-таки понадобится помощь? Он даже приготовился приподняться, но она достала полотенце, переложила вещи и снова устроилась возле своей постройки.

Джон усмехнулся. Никому пока не требовались его ценные советы. Мать плавала, соседка справлялась, сумка лежала там, где положено. Дневное ничегонеделание, которого он так ждал утром, оказалось довольно трудным занятием. Всё время хотелось, чтобы произошло что-нибудь, в чём он будет главным участником. Он перевернулся на бок и начал разравнивать пальцем песок у своего полотенца. Нарисовал прямую линию, потом вторую. Через пару минут получилась схема крепости, которая, конечно, ни при каких обстоятельствах не должна была осыпаться. На бумаге и в голове у него всё всегда было прочнее.

Часть 2

Растянувшись на спине, Джон снова повернул голову к соседнему полотенцу. Девушка сидела, перебирала содержимое сумки и явно чего-то не находила. Он уже знал, где у неё лежат ракушки, куда поставлена ёмкость с водой, какой край песчаной стенки укреплён хуже. Смешно было понимать, что чужой маленький участок пляжа изучен внимательнее собственного. У его ног лежали скомканная салфетка, закрытый лосьон и крышка от воды, на которую он уже дважды едва не наступил. Он поднял крышку, завернул и решил, что теперь может считать себя организованным человеком.

Соседка достала из сумки книгу, полотенце, небольшой пакет, потом всё вернула. Джон предположил, что ищет телефон. Нет, телефон уже лежал рядом. Деньги? Достала кошелёк, посмотрела и тоже отложила. Ему стало интересно угадывать. Каждое движение казалось подсказкой, из которой можно вывести совершенно определённый ответ. Девушка тем временем всего лишь не могла найти нужную вещь и вряд ли подозревала, что за её поисками следят с таким научным вниманием. Джон наконец заставил себя отвернуться, но через минуту опять посмотрел.

Свою крепость он успел обозначить только линиями. Чтобы сделать настоящую, пришлось бы вставать, идти за водой, потом объяснять матери, почему под зонтом стало мокро. Зато давать советы чужой постройке можно было, не меняя положения. Он мысленно передвинул канал, укрепил основание и выбрал место для башни. Соседка почти сразу сделала обратное. Джон даже тихо хмыкнул. Конечно, теперь всё опять развалится. Но ничего не развалилось. Она убрала лишний песок и получила широкий проход. Он нахмурился, задумался, а потом неохотно признал: так тоже можно.

Когда мать вернулась, он быстро провёл ладонью по собственным линиям, словно его застали за недоделанным уроком. Зачем прятать рисунок на песке, сам не понял. Может, не хотелось слышать очередной доброжелательный вопрос. Мать шла медленнее, чем уходила, зато выглядела совершенно довольной. Волосы мокрые, шорты потемнели от воды, на плечах полотенце. Подойдя, остановилась, посмотрела на стёртую схему, потом на сына. Улыбнулась, но ничего не спросила. Это молчание оказалось гораздо более подозрительным, чем обычная проверка.

Она опустилась рядом, перевела дыхание. Джон спросил, хорошая ли вода. Ответила: отличная, только далеко сегодня не пойдёт. После долгой недели хотелось двигаться, но ещё больше хотелось ничего не делать. Джон сказал, что у неё это плохо получается: даже отдыхать приехала с пакетом дел. Она оглянулась на пакет и признала, что часть можно было оставить дома. Особенно маленькую тряпку для протирания стула, которого у них с собой вообще не было. Джон засмеялся. Мать пожала плечами: вещь лёгкая, почему бы не взять? Именно так пакет и набрался.

— Привет, милый. Всё ещё здесь? Ты же обычно быстро начинаешь гулять по пляжу.

— Сейчас не хочется.

Он не сказал, что ждёт какой-нибудь причины подняться и подойти к соседке. Не ради знакомства даже, по крайней мере так уверял себя. Просто интересно посмотреть поближе, как устроен маленький порт. Но выйти с собственного места, остановиться над чужим полотенцем и начать критиковать было бы странно. Джон прекрасно это понимал и потому продолжал смотреть издалека, считая подобное поведение гораздо менее странным. Мать наклонилась к сумке за сухой футболкой, нашла сначала всё остальное и попросила его подать пакет. Он подал, заодно убрал крышку, которую она чуть не придавила коленом.

Она решила перебраться на солнце ненадолго. Под зонтом было приятно, но после воды хотелось согреться. Взяла второе полотенце, огляделась, выбирая место, и тут над ними появилась тень. Джон поднял голову. Перед ним стояла та самая девушка. В обычном купальнике, с накинутой лёгкой рубашкой, чуть нервно улыбаясь. Она держала пустую маленькую бутылочку и смотрела то на мать, то на лежавший у сумки лосьон. Все его догадки про телефон и кошелёк оказались совершенно ни к чему.

— Привет. Вы не могли бы сделать одолжение?

— Что именно? — вежливо улыбнулась мать.

— Совсем забыла взять лосьон. Вернее, взяла, только там ничего не осталось. Заметила, что у вас есть. Не одолжите немного?

Она посмотрела на Джона, он — на мать, оставляя решение ей. Хотелось немедленно сказать что-нибудь полезное, но предложение было обращено к обоим и не требовало речи. Мать кивнула, подняла бутылочку, протянула. Девушка поблагодарила, потом помялась. Призналась, что ещё очень надеялась на помощь с плечами: сама не достаёт как надо. Джон зачем-то сел ровнее, будто сейчас начнут распределять обязанности. Мать просто ответила, что не трудно. Вот и всё событие, которого он ждал с таким напряжением.

— Спасибо. Я только сегодня выбралась. Меня зовут Сэм.

Мать представилась так, как её обычно знали знакомые, потом показала на Джона: сын. Он поздоровался и обнаружил, что собственного имени почему-то недостаточно. Хотелось добавить возраст, планы, степень компетентности в песчаных постройках. Но всё это прозвучало бы нелепо. Поэтому ограничился улыбкой. Сэм вернулась к своему полотенцу, сняла рубашку и села спиной к матери. Та быстро помогла нанести лосьон только на открытые плечи и верх спины. Остальное Сэм сделала сама. Никаких особенных движений, никакой тайны, просто обычная помощь на жарком пляже.

Джон тем временем наконец получил возможность рассмотреть постройку вблизи. Сэм заметила его взгляд и спросила, что думает. Вот теперь был шанс. Он начал с того, что основание следовало бы сделать шире. Сэм кивнула: уже сделала. Канал надо отвести от стены. Да, поэтому повернула. Ракушки на верхушку не ставить. Они и так внизу. После каждого ответа Джону оставалось всё меньше умных советов. Мать закрыла бутылочку и старательно смотрела в другую сторону. По плечам было видно, что сдерживает смех.

— Вообще-то я хотела спросить, на что похоже, — сказала Сэм.

Джон замолчал, ещё раз посмотрел. Ответил: на порт. Она обрадовалась. Не крепость, не торт, не непонятная горка, а именно порт. Оказывается, несколько прохожих уже успели уверенно объяснить ей, что нужно добавить к замку. Она не стала спорить с каждым. Просто продолжала делать залив. Джону стало неловко: он тоже начал с исправлений, не узнав, что исправляет. Сэм предложила присесть, если хочет показать свою идею. Мать направилась было обратно, но девушка спросила, не похож ли канал на реку. Та присела на край свободного полотенца и стала рассматривать вместе с ними.

Сначала всё действительно выглядело простым. Немного расширить проход, подровнять стенку, сделать маленький мост. Сэм взяла дощечку, провела по песку, и один край обрушился. Джон немедленно потянулся помочь, мать остановила: пусть сама решит, куда девать. Он убрал руку, хотя очень хотелось довести до конца собственное исправление. Сэм спокойно разобрала участок целиком и сделала заново. Объяснила, что так быстрее, чем спасать каждую осыпавшуюся горсть. Джон подумал, что это разумно, только неприятно применять к собственным идеям.

Мать предложила использовать пустую ёмкость как форму. Сэм сказала, что уже пробовала, но слишком плотно набивает. Тогда обе занялись песком: одна держала, другая проверяла, не развалится ли край. Джон наблюдал за руками и всё ждал, когда понадобится сила или сложный расчёт. Пока требовалось терпение. Оно, как выяснилось, было не менее полезно. Мать делала всё медленнее, чем ему хотелось, зато после её попытки стенка осталась стоять. Сэм обрадовалась, поблагодарила. Мать ответила, что у неё большой опыт спасения сомнительных сооружений из подручных вещей. Джон сразу понял, какие школьные поделки она вспомнила, и сделал вид, что не расслышал.

Через несколько минут у порта появился аккуратный вход. Теперь надо было убрать лишнюю воду из одной ямки. Джон предложил вычерпать. Сэм протянула маленькую крышечку. Он посмотрел на неё с сомнением: разве это инструмент? Мать сказала, что другого под рукой нет. Пришлось работать тем, что дали. Вода уходила медленно, потом снова просачивалась из песка. Он сердился, девушки обсуждали расположение ракушек. Хотелось объявить задачу бессмысленной. Но потом Сэм подвинула сухой песок, и проблема вдруг исчезла. Его старания, оказывается, были не напрасны, просто сами по себе ничего не решали.

Джон спросил, зачем вообще всё это строить, если вечером волна смоет. Сэм посмотрела с удивлением: а зачем тогда плавать, если потом всё равно выйдешь на берег? Мать засмеялась открыто. Он понял, что вопрос вышел дурацкий, но отступать не хотелось. Объяснил: он про результат. Сэм ответила, что результат сейчас перед ними. Потом достала телефон, сделала снимок. Вот и ещё один результат. Можно сохранить, можно забыть, можно показать человеку, который спросит, как прошёл день. Для этого не обязательно строить на века.

Мать сказала, что на вопрос «как прошёл день» ей обычно отвечают «нормально». Джон посмотрел возмущённо. Она подняла руки: всё, молчит. Сэм ничего не поняла, но улыбнулась вместе с ними. Ему стало легче. Не всякая семейная шутка превращается в унижение перед незнакомым человеком. Иногда это просто напоминание, что другой знает тебя дольше часа и умеет попасть в больное место без всякой злобы. Он всё-таки предложил сделать один маленький склад у пристани. Сэм разрешила, только попросила сначала показать место пальцем, а не сразу копать.

Склад получился кривым. Джон переделал, потом ещё раз. На третьей попытке стало ясно, что на расстоянии его советы выглядели гораздо стройнее. Мать ничего не говорила. Вот это и было самым трудным. Она ведь могла похвалить старание, могла подсказать, могла хотя бы пошутить. Вместо этого предоставила ему разбираться самому, как он весь день требовал. Он наконец сделал низкую широкую постройку без красивой крыши. Сэм сказала: отлично, именно такой склад и нужен. Джон решил принять похвалу без объяснений, что вообще-то задумал совсем другое.

Сэм спросила, часто ли они приходят сюда. Мать ответила, что обычно всей семьёй, только сегодня муж не смог. Джон добавил, что тогда зонт ставят гораздо быстрее. Мать сказала, что зато выбирают место дольше: каждый уверен, будто на десять шагов левее будет лучше. Сэм засмеялась, показала на свой порт. У неё такая же история с каналом, только спорить приходится с собой. Джон заметил, что в этом случае хотя бы не нужно ждать, пока остальные согласятся. Сэм ответила: как раз с собой согласиться иногда труднее всего. Он посмотрел на низкий склад, который трижды собирался переделать, и не стал возражать.

Мать поинтересовалась, как появился замысел. Сэм рассказала, что сначала просто проводила пальцем линии, потом принесла воды, потом уже стало жалко бросать. Никакого большого плана не было. Джон признался, что у него всё наоборот: сначала придумывает целый город, а до первой стены иногда не доходит. Мать уточнила: особенно если нужно сначала убрать со стола. Он посмотрел на неё с упрёком. Она подняла ладони, больше не вмешивается. Сэм сказала, что за столом песок всё равно не получится. Это было настолько простое и совершенно неподходящее возражение, что все трое засмеялись. Наконец разговор перестал напоминать соревнование, кто первым заметит чужую ошибку.

Потом Джон нашёл в песке плоскую ракушку. Хотел поставить возле своего склада, но сначала показал Сэм. Она предложила сделать из неё вывеску. Мать спросила, что будет написано. Джон объявил: «Советы принимаются только после постройки». Сэм ответила, что тогда ему самому утром пришлось бы молчать. Он согласился и перевернул ракушку чистой стороной вверх. Пусть вывеска пока останется без текста. Мать внимательно посмотрела на него, будто собиралась похвалить, но удержалась. Джон это заметил, и почему-то именно непроизнесённая похвала оказалась самой приятной.

Когда Сэм делала снимок, он подвинулся, чтобы не загораживать свет. Она попросила наоборот остаться: по тени будет понятно, какого размера сооружение. Джон удивился, что собственное присутствие вдруг может помочь без всякого действия. Постоял, пока она снимала, потом отступил. На экране песчаный порт получился почти настоящим, только тень руки выдавала масштаб. Мать сказала, что эту руку надо записать в соавторы. Джон заявил, что у руки уже есть склад, ей достаточно. Он не собирался объяснять, насколько рад, что теперь может смотреть на общую работу без желания немедленно что-нибудь исправить.

Когда закончили, мать подобрала лосьон и повернулась к их зонту. Джон уже стоял у воды. Ему хотелось поплавать, смыть песок с рук и немного побыть там, где никто не оценивает его умение строить. Сэм махнула на прощание, ещё раз поблагодарила за помощь. Он кивнул, сделал несколько шагов в волну и оглянулся. Мать возвращалась к полотенцу, Сэм фотографировала порт с другой стороны. День, который утром казался пустым ожиданием чего-то важного, постепенно наполнялся совершенно обычными событиями. Не все они происходили так, как Джон собирался заранее.

Часть 3

Часом позже Джон всё ещё был в воде, недалеко от берега. То плавал вдоль кромки, то ложился на спину там, где мог сразу встать. Тёплые волны покачивали, небо занимало всё поле зрения. Он думал о Сэм, её постройке, собственных советах. Ничего особенного ведь не произошло. Помогли человеку, поговорили, испачкали руки. Почему же помнит каждую неловкую реплику так, словно его экзаменовали перед большой аудиторией? Особенно раздражало, что мать почти не вмешивалась. Вроде бы именно этого он хотел. Значит, теперь нельзя жаловаться, что не спасла от собственного неудачного склада.

Потом он попытался вообще ни о чём не думать. Получалось недолго. С берега долетали отдельные голоса, иногда свист, шлепки шагов по мокрому песку. Где-то сбоку человек учил ребёнка не бояться набегающей воды. Джон вспомнил, как сам когда-то цеплялся за мать и считал глубину огромной, если дно пропадало под согнутыми коленями. Теперь ему восемнадцать, он плавает уверенно и всё равно иногда слышит её предупреждение ещё до того, как она открывает рот. От таких мыслей опять захотелось доказать, что давно всё умеет. Он перевернулся, посмотрел на берег и решил остаться там, где был.

Вдруг рядом раздался плеск. Джон вздрогнул, встал и увидел мать. В одной руке у неё была маленькая пустая бутылочка. Другой она зачерпнула воду, брызнула ему на плечо и засмеялась. Он возмутился так искренне, будто она нарушила покой целого океана. Мать сказала, что несколько раз звала, а он не слышал. Вот и пришлось подойти. Джон вытер лицо, хотя попало совсем немного. Потом сам зачерпнул воды. Она отступила, подняла ладони, предупредила: по глазам не надо. Он направил брызги в сторону. Пустяк, но от этого они оба почему-то рассмеялись сильнее, чем от удачного попадания.

— Мне очень жаль, — сказала она между смешками, и было очевидно, что вовсе не жаль.

Он подошёл быстрее, она шагнула назад, оступилась на мягком песке и сразу ухватилась за его руку. Джон помог выпрямиться. Никто никого не тянул под воду, не удерживал и не пытался переиграть силой. Но оба на секунду испугались, а потом стали смеяться ещё громче. Мать заявила, что вообще-то собиралась просто поплавать. Джон ответил, что начать с нападения — отличный способ. Она спросила, снял ли он футболку, в которой пришёл на пляж. Джон ответил, что оставил её на берегу ещё раньше. Мать кивнула: значит, всё в порядке.

Сначала хотели вернуться к полотенцам, но вода была слишком приятной. Мать предложила игру, знакомую с его детства: удержать плавающую вещь на поверхности ладони, не сжимая, пока другой создаёт небольшую волну. Джон сказал, что это ерунда. Именно поэтому, ответила она, он обязан выиграть. Взяли лёгкую пустую бутылочку, которую принесли с собой. Мать держала, он ладонью направлял воду, бутылка то подпрыгивала, то уходила набок. С первой попытки она не удержала. Джон торжествовал. Затем попробовал сам и проиграл ещё быстрее.

Он потребовал повторить: случайность. Мать с готовностью согласилась. Вторая попытка оказалась хуже первой, потому что теперь он слишком старался и сам раскачал воду. Она стояла рядом с невинным видом, почти ничего не делая. Это было особенно невыносимо. Джон объявил, что условия нечестные, у неё опыт. Мать уточнила, не он ли только что называл задачу ерундой. Он ответил, что ерунда тоже бывает сложной. Она признала мысль выдающейся и предложила установить нормальный счёт. Две удачные попытки из трёх, потом меняются. И без объявлений победы до конца.

Джон выбрал место помельче. Вода доходила до пояса, стоять было удобно. Мать заметила, что он уже продумывает тактику. Он ответил: конечно, раз играем всерьёз. Положил бутылочку поперёк ладони, смотрел, как она слегка перекатывается. Мать создала маленькую волну, он успел подстроиться. Вторая тоже прошла. На третьей бутылка ушла, но результат всё равно оказался неплохим. Джон поднял голову с таким довольным видом, что мать сразу начала смеяться. Пока не развлекайся, сказал он, теперь твоя очередь. Она взяла бутылку и попыталась повторить его движение.

В первый раз вышло. Во второй она отвлеклась на собственную шутку и всё потеряла. Джон немедленно напомнил, что до окончания раунда победы не объявляют. Мать покачала головой: вот как быстро слова возвращаются. Потом предложила усложнить. Держать на ладони и одновременно отвечать на вопрос. Он спросил: какой? Она ответила: самый простой, чтобы не жаловался. Например, куда положил полотенце. Джон уже открыл рот и в этот момент забыл про бутылку. Та соскользнула. Он посмотрел на неё, потом на мать. Это была откровенная ловушка, и она даже не пыталась скрыть удовольствие.

— Это нечестно, мам.

Она рассмеялась, но согласилась: вопрос отвлекающий. Теперь он может спросить её. Джон выбрал, как ему казалось, безобидное: сколько сегодня купила ненужных вещей. Мать задумалась, начала перечислять и потеряла бутылку ещё до середины ответа. Он захлопал ладонями по воде. Она возмутилась: раз спросил, дай досказать. Оказалось, продолжение ответа тоже влияет на результат. Они спорили так серьёзно, что проходившая неподалёку пара оглянулась. Джон заметил и сразу притих. Мать спросила, почему при посторонних он считает себя обязанным выглядеть человеком, который никогда не играет.

Он ответил, что просто не хочет мешать. Отчасти правда, отчасти удобное объяснение. В восемнадцать лет трудно спокойно признаться, что веселишься с матерью и не думаешь каждую минуту о том, достаточно ли это взрослое занятие. Она не стала продолжать. Вместо этого положила бутылку ему в руку и предложила последнюю попытку. Джон удержал, потом сам добавил волну. Почти получилось. Мать сказала, что теперь точно можно записывать мировой рекорд. Он ответил, что для этого ей придётся перестать смеяться на записи. Она пообещала попробовать, но не гарантировала.

После игры поплыли вдоль берега, каждый сам, без гонки. Мать показывала направление рукой, Джон останавливался, ждал, потом она ждала его. Это напомнило старое семейное развлечение, когда он был маленьким: она держала перед собой лёгкий поплавок, он цеплялся за другой край и воображал, что ведёт корабль. Джон спросил, помнит ли. Она сказала, что помнит даже его команды. Он всегда требовал быстрее, а потом жаловался, что вода попадает в лицо. Теперь, добавила мать, пусть сам следит за скоростью. Он кивнул и не стал спорить, что тогда был совсем другой человек.

Они некоторое время двигались рядом, останавливаясь там, где снова можно было спокойно встать. Солнце отражалось на воде, берег казался ярче, чем с песка. Джон увидел свой зонт и удивился, как мало места занимает их целый день. Два полотенца, сумка, пакет, маленькая тень. С этого расстояния невозможно понять, сколько вопросов уже успели задать, из-за чего обиделись и как потом смеялись над бутылкой. Мать тоже посмотрела на берег, сказала, что Сэм, кажется, собирается. Джон попытался разглядеть, но видел только фигуру около постройки. Слишком далеко, чтобы различить лицо.

— Мы уже достаточно далеко, — заметил он. — Вернёмся?

Мать согласилась, только прежде остановилась перевести дыхание. Он сразу спросил, устала ли. Она ответила: немного. Джон заметил, как держит одну ногу, и предложил идти к мелкому месту. Она сказала, что всё нормально, просто неприятно тянет икру. Не хотела, чтобы из обычного перерыва устроили большое спасение. Он прекрасно узнал интонацию: сам весь день так отвечал на её вопросы. Поэтому не стал произносить ничего торжественного. Просто остался рядом и подождал, пока она решит, что делать дальше.

Она пошевелила ногой, поморщилась. Джон спросил:

— Мам, свело?

Она кивнула. Ничего особенного, но возвращаться быстро уже не хотелось. Он протянул руку, сказал, что дойдут вместе. Там, где можно было стоять, мать опиралась на него, потом снова двигалась сама. Джон всё время пытался идти быстрее, она останавливала: не тащи. Он снижал шаг, через минуту опять ускорял. Удобно помогать человеку оказалось не менее сложно, чем правильно принять помощь. Со стороны, наверное, выглядело так, будто двое никак не могут выбрать направление, хотя берег был совершенно очевиден.

Когда вода стала ниже колен, мать выпрямилась и объявила, что дальше сама. Джон не сразу отпустил руку. Она посмотрела на него, он понял и разжал пальцы. Всё равно пошёл рядом, подбирая момент, когда предложить поддержку снова и не вызвать новый спор. Она ступала осторожно, иногда задерживалась, но уже улыбалась. Сказала, что их соревнование с бутылкой отняло слишком много сил. Джон заметил: значит, он победил. Мать возмутилась, что результат так не считают. Он ответил, что правила меняли несколько раз, можно и ещё раз. Она предупредила, что тогда зачтёт ему все упущенные попытки.

До полотенец добрались без всякого торжественного завершения. Просто вышли из воды, остановились стряхнуть песок, пошли по тёплой полосе берега. Джон понёс бутылочку, мать — свою футболку. Ему хотелось выглядеть человеком, который уверенно справился, но она не собиралась восхищаться. Спросила только, не забыл ли он лосьон у Сэм. Он ответил: мать сама забрала. Она задумалась, потом засмеялась: действительно. Джон разрешил себе одну замечательную фразу о том, что проверять память полезно в обе стороны. Она согласилась так легко, что спорить оказалось не с чем.

У зонта Джон расправил полотенце, подал воду. Мать села и на салфетке набросала схему их игры, чтобы наконец разобраться со счётом. Подписала «главный судья», положила рядом и только потом легла на живот, устроив ногу удобнее. Он спросил, не принести ли ещё чего-нибудь. Она сказала: пока тишину. Это было настолько похоже на его собственное утреннее желание, что он кивнул без возражений. Сел рядом в тени и впервые за день действительно некоторое время ничего не делал. Смотрел, как вода набегает на следы у кромки, и слушал, как мать постепенно перестаёт тяжело дышать. Потом, конечно, снова заметил, что у чужой песчаной постройки стоит уже совсем другая тень.

Часть 4

На полпути к зонту мать Джона уже почти перестала прихрамывать, но теперь, лёжа на полотенце, снова чувствовала усталость. Не столько в ноге, сколько во всём теле. Слишком быстро решила, что может провести день как в двадцать лет: сначала пройтись, потом поплавать, потом ещё поиграть. Тридцать семь — не старость, конечно. Но и повод доказывать сыну собственную неутомимость совершенно сомнительный. Ей было неловко вспоминать, как в воде уверяла, будто всё нормально. Джон наверняка понял раньше неё самой. От этого хотелось просто закрыть глаза и некоторое время не разговаривать.

Он сидел в тени, смотрел на океан. Сэм рядом не было, у её порта остановились двое прохожих. Один наклонился, показал что-то другому, потом оба пошли дальше. Джон почему-то почувствовал гордость за низкий склад, который построил сам. Никто из них не знал, что это его работа. Ещё меньше знали, сколько раз она разваливалась. Он начал думать, стоит ли подойти и поправить край. Потом остановился: опять собирается сделать что-то без спроса. Сэм могла специально оставить всё именно так. Странно было признавать за другим человеком право не доводить вещь до его представления о совершенстве.

Мать лежала на животе в тени, укрыв плечи лёгкой тканью. Он посмотрел, не спит ли. Глаза закрыты, дыхание ровное. Хотелось спросить про ногу, но тогда опять нарушит просьбу о тишине. Джон достал свежее полотенце, собираясь расположиться чуть поодаль. Под зонтом оставалось мало места, а на другом краю можно было наконец вытянуться. Он уже поднялся, когда мать окликнула:

— Малыш.

Он остановился и ответил осторожно:

— Да?

— Почему бы не прилечь здесь? Тень пока есть.

Джон посмотрел на узкую полоску рядом. Она заметила сомнение, подвинула сумку, потом сама сдвинулась. Объяснила, что второе полотенце уже мокрое, не стоит пачкать ещё одно. Он сказал, что именно для этого их и брали. Мать ответила: тогда не спорим, расстилай. От столь быстрой уступки стало немного неловко. Джон всё равно положил своё рядом, наполовину под зонт. Получилось просторнее. Мать посмотрела и согласилась: действительно удобнее. Всего три простых движения, а разговор опять чуть не превратился в обсуждение самостоятельности взрослого сына.

Он улёгся на живот, руки под головой. Между ними лежали край сумки и бутылка воды, никто никому не мешал. Отсюда он видел песок крупным планом: мелкие камешки, сломанную ракушку, тень от зонта. Если долго смотреть, можно найти целую отдельную местность. Он провёл пальцем вокруг камешка, соединил линию с другой. Снова начала получаться карта. Мать заметила движение и сказала, что у него всегда выходит план крепости, даже когда просто ждёт автобус. Джон удивился. Не думал, что она помнит такие мелочи. Она ответила: кое-что замечает, несмотря на то, что задаёт дурацкие вопросы про школу.

Он сказал, что вопросы не дурацкие. Просто иногда заранее знает, какой ответ ожидают. Мать повернула голову, спросила: и какой же? Джон задумался. Хороший. Спокойный. Чтобы не пришлось ничего объяснять дальше. Она некоторое время молчала, потом ответила, что иногда действительно хочет именно этого. После работы приятно услышать, что у близких всё благополучно. Только это не означает, будто остальное ей неинтересно. Джон слушал и рассматривал собственную линию на песке. Хотелось сказать что-нибудь умное, но вместо этого спросил, не мешает ли ей солнце в глаза. Мать улыбнулась: вот сейчас они поменялись вопросами окончательно.

Потом она сама предложила немного помолчать. Плечи расслабились, лицо стало сонным. Джон лежал рядом, пытался не шуршать. В голове всё равно продолжался разговор. Он придумывал точные ответы, которых не нашёл вовремя, потом сам же спорил с ними. Взрослость представлялась ему способностью объяснить всё с первого раза. Мать явно не обладала такой способностью, но взрослой оставалась без сомнений. Может, дело было вообще не в правильных фразах. Он уже собирался спросить, когда услышал первый тихий всхрап. Вопрос пришлось отложить.

Мать уснула. Джон повернулся на бок и посмотрел на неё. Обычная уставшая женщина, которая слишком старательно превращала выходной в последовательность полезных действий. У щеки прилипла песчинка, рука неудобно лежала возле сумки. Он осторожно отодвинул сумку, чтобы не давила. Она пошевелилась, но не проснулась. Джон сразу замер, как будто сделал что-то запрещённое. Через минуту снова услышал ровное дыхание и успокоился. Поправить вещь можно, будить ради вопроса не нужно. Всё выглядело предельно простым. Именно в такие минуты ему обычно и приходили в голову самые неразумные идеи.

Рядом с бутылкой лосьона лежала салфетка, на которой мать раньше нарисовала схему их водной игры: кто начинает, где конец раунда. Из-за кривых стрелок рисунок напоминал распоряжение очень маленького адмирала. Джон взял салфетку, перечитал смешную подпись «главный судья» и усмехнулся. Конечно, судья. Даже когда сама проигрывает, всё равно придумывает новые условия. Он представил, как было бы забавно выдать ей настоящий знак отличия. Например, бумажный погон. Или написать на ткани, которой укрыты плечи, что-нибудь официальное. Только ткань портить нельзя, дома потом придётся объяснять.

Он оглянулся. Людей стало меньше, солнце опустилось, рядом никто особо не смотрел. На другом полотенце лежала крышечка, которой он вычерпывал воду у Сэм. Джон взял её, потом поставил обратно. Можно сделать маленький значок из песка рядом с материной головой. Она проснётся, увидит и засмеётся. Он так и сделал: круг, две полоски, ракушка наверху. Получилось похоже не на адмирала, а на торжественную морковь. Джон тихо фыркнул. Мать чуть повела плечом. Он замолчал, подождал и решил, что рисунок слишком незаметный. Такого сюрприза она вообще не увидит.

Тут взгляд упал на лосьон. Белый, густой, легко смывается. На открытом плече можно поставить крошечную точку, а потом объявить, что это знак победителя. Не надпись на одежде, не краска, не что-нибудь вредное. В собственной голове план сразу сделался безобидным. Разбудить и спросить означало погубить шутку. Значит, спросить никак нельзя. Джон с готовностью принял это удобное правило и выдавил совсем немного на палец. Коснулся только внешней стороны плеча. Мать шевельнулась, он замер. Дыхание оставалось глубоким. Точка получилась кривой.

Он исправил край. Теперь было уже похоже на маленькую звезду. Хотелось добавить луч, потом второй. Джон прекрасно понимал, что каждый новый луч требует нового оправдания, но остановиться на неудачной форме было трудно. С его крепостями происходило то же самое. Только там песок не просыпался и не мог спросить, кто разрешил строить на его территории. Он добавил ещё немного лосьона, отодвинул ткань ровно настолько, чтобы не попала на рисунок, и снова принялся разравнивать. Он всё ещё называл это безобидным рисунком, хотя самого человека, которому предназначалась звезда, почему-то не собирался спрашивать.

Прохожий остановился неподалёку, посмотрел на зонт, потом на рисунок из песка. Джон сразу убрал руку. Тот спросил, не потерял ли кто маленькую лопатку. Джон отрицательно покачал головой. Человек пошёл дальше, даже не заметив белой звезды. От этого сын почувствовал себя гораздо увереннее, хотя никаких новых оснований для уверенности не появилось. Если посторонний не увидел, значит, всё нормально — такая логика показалась ему вполне достаточной. Он снова наклонился и добавил под звездой короткую белую полоску. Адмиральский знак должен выглядеть солидно.

Мать между тем уже проснулась. Не от первого касания, а от того, что сын слишком старательно удерживал край ткани. Она ощутила холодный лосьон на плече, открыла было глаза и почти сразу сообразила, кто занят. Хотелось резко повернуться и спросить, что он делает. Потом услышала его тихое бормотание: «Вот теперь нормально». Значит, что-то рисует. Она решила подождать. В этом тоже было немало самоуверенности: вместо прямого вопроса захотелось устроить сыну маленькую проверку. Сам признается или будет делать вид, что ничего не случилось? Она закрыла глаза и продолжила лежать неподвижно.

Джон осторожно убрал палец. Результат уже казался слишком заметным. На плече белая звезда, под ней полоска, рядом случайная капля. Если мать сейчас сядет, обнаружит белый след. Надо стереть. Но тогда шутка пропадёт, а он потратил столько времени. Можно оставить и сразу сказать, когда проснётся. Да, это лучший вариант. Он положил лосьон, сел на своём полотенце и принялся ждать. Через минуту ожидание стало мучительным. Смотрел на её лицо, потом в море, потом снова на плечо. Вот уж прекрасное развлечение: придумал сюрприз и теперь боится увидеть результат.

Мать чуть пошевелилась и издала тихий сонный звук. Джон опять схватил бутылку, словно хотел заняться чем-то совершенно обычным. Она приоткрыла глаза на секунду и успела заметить. Сын выглядел так виновато, что ей стало смешно. Однако она удержалась. Решила, что он непременно должен сказать сам. Ей тридцать семь, ему восемнадцать, а оба лежат на пляже и играют в молчаливую ловушку. Со стороны это было бы куда нелепее самой белой звезды. Но именно поэтому остановиться становилось всё труднее: каждый уже придумал собственный маленький финал.

Джон наконец не выдержал. Взял чистый край полотенца, очень осторожно промокнул рисунок. Звезда размазалась, превратилась в белое облако. Он испугался, что теперь лосьон попадёт на ткань, и принялся вытирать ещё аккуратнее. Мать почти засмеялась вслух, но кашлянула, будто во сне. Сын замер. Потом всё-таки вытер плечо до конца. Ничего страшного не осталось, только слегка влажный след. Он тихо выдохнул, отложил полотенце и посмотрел на собственную ладонь. Белая полоска была теперь у него на запястье. Очень справедливое распределение знаков отличия.

Чтобы окончательно убрать следы своей затеи, Джон взял полотенце и пошёл к воде смыть лосьон. Не замечал, что мать уже смотрит вслед. Она села, потрогала плечо, увидела на пальце остаток белого и покачала головой. Ни большой беды, ни причины устраивать сцену не было. Но молчать совсем не собиралась. Решила спросить, когда вернётся. И, если начнёт выкручиваться, придётся показать, насколько хорошо она умеет распознавать его невинное лицо. Правда, признавать, что давно не спала и сама устроила испытание, тоже не хотелось.

Пока он полоскал ткань, она нашла салфетку со схемой игры и наконец увидела подпись «главный судья». Потом заметила ракушку над песчаной морковью. Связь стала ясной не сразу. Когда поняла, тихо рассмеялась. Вот, значит, какое звание присвоено ей за проигранные попытки. Можно было сердиться, а можно было потребовать соблюдения воинского устава. Мать выбрала второе, хотя сначала всё-таки собиралась сказать про разрешение. Получилась бы ещё одна смешная речь, которую сын услышит наполовину. Она посмотрела на воду, где он с усердием отмывал доказательство, и приготовилась встретить его совершенно спокойным вопросом.

Часть 5

Когда Джон вернулся, людей на пляже стало ещё меньше. Солнце висело низко, тени вытянулись, у воды почти никто не стоял неподвижно. Мать лежала на спине в тени зонта, уже в футболке и сухих шортах. Рядом валялась пустая бутылка, которой она смыла остатки лосьона с плеча. Джон заметил бутылку и сразу понял: проснулась. Потом встретился с ней взглядом и решил, что, возможно, не всё так плохо. Она ведь могла просто захотеть освежиться. Он осторожно расправил полотенце на краю, сел и принял самый спокойный вид. Мать смотрела, не произнося ни слова. От этого спокойствие получалось всё старательнее.

— Малыш?

Он повернулся, приготовившись отвечать. Голос у неё был обычный. Может, действительно ничего не знает? Джон даже почувствовал облегчение раньше времени.

— Подойди, милый.

Он подвинулся ближе. Мать показала на бутылку, попросила принести воды из фонтанчика неподалёку. Джон сказал: конечно. Наклонился, поднял и отправился по песку. За спиной не услышал ни смешка, ни вопроса. Вот теперь можно было решить, что пронесло. Он стоял у фонтанчика, ждал, пока наберётся, и придумывал, как сам расскажет про звезду. Весело, без ощущения, будто оправдывается. «Кстати, пока ты спала...» Нет, слишком подозрительно. «У тебя был знак отличия...» Ещё хуже. Если заранее подбирать слова к простой шутке, она начинает походить на длинную неприятность.

Вернувшись, отдал бутылку. Мать встала, обняла его за плечи обычным семейным объятием и сказала:

— Спасибо, дорогой.

Он сразу насторожился. Она редко благодарила таким торжественным голосом за поход в двух шагах. Отстранилась, посмотрела на его запястье и спросила, что это за белая полоса. Джон автоматически провёл по ней пальцем. Остаток лосьона размазался. Ответил: испачкался. Мать кивнула, будто именно это и хотела узнать. Потом поинтересовалась, не повышали ли сегодня кого-нибудь в адмиралы. Вот тут приготовленная невинность окончательно сломалась. Он посмотрел на песчаный значок, на салфетку в её руке и не нашёл ни одной убедительной причины продолжать.

— Ты не спала?

— Сначала спала. Потом нет.

— И лежала молча?

— А ты рисовал молча?

Они некоторое время смотрели друг на друга, потом оба засмеялись. Джон облегчённо, мать — не без злорадства. Она рассказала, как ждала признания, пока он пытался сохранить и шутку, и невиновность. Джон возмутился, что она специально его проверяла. Мать ответила: да, довольно глупо вышло. Он признал, что рисовать на плече спящего человека тоже не самая умная идея. На этом можно было бы закончить серьёзную часть разговора. Однако оба ещё успели несколько раз объяснить, почему именно их глупость была поменьше. Привычка выигрывать спор не исчезает от одного удачного признания.

Мать спросила, почему выбрал звезду. Джон показал на схему их игры. Она объявила, что главный судья имеет право на звание. Он сказал, что собирался наградить за изменение правил по ходу соревнования. Мать ответила, что это уже настоящее руководство, рядовым не понять. Затем посмотрела на оставшуюся от рисунка песчаную морковь и потребовала объяснить её роль. Джон признался, что сначала тоже был знак отличия. Она внимательно рассмотрела, согласилась: для первого опыта неплохо, только в следующий раз пусть награждает предметы, которые не могут проснуться и потребовать отчёт.

Он спросил, сердится ли. Она ответила: немного, но не из-за лосьона. Неприятно, что вместо простого вопроса оба устроили целую операцию. Джон хотел напомнить, что она начала с притворного сна. Мать сама добавила это раньше него. Пришлось оставить любимое возражение. Он кивнул, сказал, что больше не будет. Потом уточнил: по крайней мере без предупреждения. Она подняла брови: вот уже началось согласование условий. Джон улыбнулся. Кажется, именно так они и умели разговаривать, когда никто не спешил немедленно воспитать другого.

Она снова села на своё полотенце, предложила устроиться рядом. На этот раз места было достаточно, не требовалось спорить о каждом крае. Джон сел спиной к морю, вытянул ноги. Мать посмотрела на его покрасневшие плечи, спросила, не забыл ли про себя, когда помогал всем остальным. Он сказал, что наносил лосьон. Она поверила, но попросила повернуться: сверху возле воротника остался сухой участок. Джон уже собирался отмахнуться, потом всё-таки повернулся. Она быстро помогла только с этим местом и убрала руки. Никакого осмотра, никакого продолжения, просто ещё одна мелкая забота, которой он утром почему-то придавал слишком много значения.

Он поблагодарил и сразу спросил, не нарисовала ли ему что-нибудь. Мать показала чистые ладони с преувеличенной невинностью. Сказала, что у неё гораздо больше выдержки. Джон ответил, что поверит, когда увидит плечо в зеркале. Она напомнила, что именно с такой уверенностью он недавно объявлял собственную шутку безобидной. Он поднял руки: ладно, сдаётся. Вода в бутылке ещё была прохладной, он сделал глоток, передал ей. Некоторое время просто сидели, смотрели на море. Под вечер оно стало совсем другим цветом, и Джон пожалел, что не запомнил утренний оттенок, хотя ведь видел его несколько часов подряд.

Потом повернулся к матери и сказал тихо:

— Мам, я тебя люблю.

Она удивилась не словам, а внезапной серьёзности. Положила ладонь ему на плечо, ответила, что тоже любит. Джон тут же смутился, словно произнёс что-то чрезвычайно необычное. Мать не стала превращать это в особенный момент и требовать объяснений. Только заметила, что адмирал ценит преданность экипажа. Он рассмеялся, благодарный за возвращённую возможность шутить. Серьёзные слова у них получались лучше, если после них оставалось место для обычной глупости. Иначе оба начинали вести себя так, будто надо срочно запомнить выражение лица на всю жизнь.

Ветер тем временем переменился. Сначала едва заметно, только угол футболки на сумке поднялся и снова упал. Потом зонт чуть дрогнул, тень сместилась. Мать посмотрела вверх, Джон придержал стойку. Под ней песок оставался рыхлым: утром воткнули достаточно глубоко, но за день рядом столько раз ходили, что основание расшаталось. Он попробовал уплотнить ногой. Мать сказала, что уже пора собираться. Джон ответил: ещё пять минут. Вот сейчас хотелось просто досидеть до заката. Она не возражала, только предложила убрать лёгкие вещи, чтобы потом не ловить.

Они сложили салфетки в пакет, закрыли лосьон, поставили бутылку в сумку. Джон отдельно забрал маленькую крышечку, которая весь день изображала то инструмент, то потерянный предмет. Мать спросила, будет ли хранить как память о великом строительстве. Он сказал, что просто не хочет оставлять мусор. Она кивнула, не добавив ничего воспитательного. Это ему понравилось. Он как раз собирался сказать, что некоторые вещи делает и без напоминаний, когда с другого края сумки вылетела та самая салфетка с адмиральским планом. Оба одновременно потянулись, стукнулись плечами и упустили.

Салфетка прокатилась по песку, остановилась у небольшого бугорка. Джон поднялся, поймал. Вернулся с довольным видом. Мать сказала: спасён важный документ. Он торжественно передал ей, она сунула глубже в пакет. В этот момент зонт дёрнулся сильнее. Джон опять взялся за стойку, но теперь та наклонилась, и широкий купол повернулся почти боком. Мать мгновенно поднялась. Один держит, другой собирает — заявила она. Джон ответил: держит он, собирает она. Через секунду обнаружилось, что держать надо двумя руками, а собирать невозможно, пока край зонта накрывает сумку.

Пришлось менять план прямо по ходу. Мать удерживала купол за край, Джон старался вернуть стойку вертикально. Песок под ней осыпался. Они оба смотрели вниз, потом вверх, потом друг на друга и всё время делали противоположные движения. Он тянет к себе, она отводит, чтобы не задеть голову. Она говорит «правее», он понимает своё правее, а нужно её. Очень знакомое ощущение: весь день он был уверен, что умеет помогать лучше, если ему просто не мешать. Теперь помощь требовала прежде всего выяснить, куда другой собирается двигаться.

Проходившая неподалёку пара остановилась. Мужчина спросил, не помочь ли. Джон уже открыл рот ответить, что справится, но мать сказала: да, придержите, пожалуйста, этот край. Купол сразу перестал метаться. Джон почувствовал одновременно облегчение и досаду. Конечно, вдвоём с посторонним человеком всё проще, потому что тот не пытается доказать, что и сам знает. Женщина подняла с песка их пакет, поставила рядом. Мать поблагодарила. Джон тоже, чуть позже, потому что только теперь сумел отпустить стойку одной рукой и посмотреть на помощников.

Никто не устраивал большого происшествия. Всего лишь ветер, зонт и люди, которым хотелось закончить день без погони за собственными вещами. Но Джону казалось, что на них смотрит весь пляж. Он проверил крепление, нашёл, где нужно сложить, сообщил матери. Она сказала: делай. Он сделал не сразу, попробовал с другой стороны, вернулся. Ветер опять толкнул купол. Мать коротко произнесла его имя. Это прозвучало как просьба поторопиться и как упрёк одновременно. Он сердито ответил, что уже делает. Потом сам же понял, что она всё это время держит неудобный край и не может просто ждать молча.

Наконец купол начал складываться. Джон облегчённо выдохнул и слишком рано ослабил хватку. Одна сторона сомкнулась, другая осталась раскрытой, получилась совершенно нелепая конструкция, похожая на раненую птицу. Мать инстинктивно потянула к себе, он — обратно. Мужчина сбоку рассмеялся, велел сначала договориться. Джон сказал, что всё понимает. Мать ответила, что никто в этом не сомневается, только куда держать? Вот на этот простой вопрос он опять не успел подготовить точного ответа. Пришлось остановиться, посмотреть и наконец показать пальцем, а не объяснять сразу всю механику.

Она переставила руку, он повернул стойку, и зонт сложился. Всё. Никакого триумфального щелчка, просто ткань обвисла вокруг спиц. Оказалось, достаточно было перестать тянуть в разные стороны. Джон стоял, крепко прижимая конструкцию к себе, и почему-то не верил, что можно уже отпустить. Мать тоже продолжала держать край. Помощники напомнили, что задача решена. Тогда оба одновременно разжали пальцы, и сложенный зонт шлёпнулся на песок. Все четверо засмеялись. Даже правильно закончить простое дело у них сегодня получалось только со второго раза.

Мужчина спросил, часто ли они так собираются. Мать ответила: сын только учится командовать, а она отвыкает. Джон возмутился, что командовала в основном она. Женщина подала ему пакет и заметила, что со стороны оба были очень убедительны. Нельзя было понять, кого слушать, поэтому она слушала только ветер. Мать засмеялась, Джон тоже, хотя сперва хотел объяснить последовательность действий. Потом увидел, что люди действительно помогли и совершенно не требуют отчёта, почему без них всё шло плохо. Поблагодарил ещё раз, уже нормально. Пара помахала и продолжила прогулку.

Они остались вдвоём возле закрытого зонта. Теперь открывать его снова не имело смысла, солнце стояло совсем низко. Мать предложила просто сесть на полотенца без тени. Джон кивнул, поставил стойку рядом с сумкой и начал стряхивать налипший песок. От удара по ткани тот полетел прямо на мать. Она закрыла глаза, замерла. Он тоже. Потом медленно извинился. Она открыла один глаз и спросила, входит ли это в программу торжественного присвоения звания. Джон ответил, что это салют. Мать сказала, что салют обычно направляют выше головы. Он пообещал учесть при следующем награждении.

Она взяла бутылку, смыла песок с ладоней, протянула ему. Джон попытался убрать её в сумку и одновременно удержать полотенце. В результате сумка наклонилась, наружу выскользнул лосьон. Крышка оказалась закрыта не до конца, на боку появилась белая капля. Мать посмотрела так выразительно, что он сразу вспомнил утреннее «не забудь вернуть». Вернул ведь. Только закрыть после своей замечательной художественной работы следовало внимательнее. Джон поднял бутылку, сжал, пытаясь очистить край, и получил белую полоску поперёк ладони. Ещё немного попало на носок собственной обуви, лежавшей у пакета.

Мать расхохоталась. Не зло, но так заразительно, что удержать обиженный вид не удалось. Он показал ладонь: вот, теперь награждён тоже. Она сказала, что для адмирала мало, зато для младшего помощника достаточно. Джон попытался сделать торжественное приветствие, забыв про лосьон, и оставил белый след у собственного виска. Оба на секунду замолчали, глядя друг на друга. Потом мать засмеялась так, что пришлось сесть. Джон спросил, что ещё. Она только указала на его лицо. Он осторожно потёр, размазал шире и окончательно перестал понимать, в каком месте надо вытирать.

— О боже, мам, скажи уже куда!

Она отняла у него салфетку, показала чистым пальцем нужное место, дождалась, пока исправит. Потом объявила, что теперь он выглядит человеком, который только что победил в художественном соревновании. Джон сказал, что соревнование было без его согласия. Мать ответила: как знакомо. Вот тут спорить стало совсем невозможно. Он сел рядом, внимательно завернул крышку и положил бутылку отдельно. Такое маленькое действие после целого дня почему-то потребовало почти торжественного завершения. Мать проследила, кивнула. Он спросил, довольна ли комиссия. Она ответила, что комиссия наконец может отдыхать.

Некоторое время они просто смеялись, пытаясь пересказать друг другу последние минуты. Каждый помнил свою версию. Мать была уверена, что он первым дёрнул зонт не туда. Джон считал, что всё началось с её «правее». Потом вспомнили мужчину, который попросил договориться, и женщину, слушавшую ветер. Самое смешное оказалось именно в этом: двое взрослых родственников с такими разными представлениями о собственной независимости не могли указать одну сторону, пока посторонний не попросил сделать паузу. Но никто не собирался превращать случай в великое открытие. Поссориться из-за него ещё можно, учиться всю жизнь — слишком много чести складному зонту.

Джон откинулся на локти, мать устроилась рядом. Теперь между ними лежал свёрнутый купол, который не давал сдвинуться ближе к сумке. Он хотел переложить, она сказала: пусть, потом. Ему вдруг очень понравилось это «потом». Впервые за день не надо немедленно доводить всё до правильного вида. Можно сидеть рядом с кривой кучей вещей, смотреть на море и не доказывать, что умеешь организовать отдых лучше всех. Он посмотрел на мать. Она тоже смотрела на воду, волосы растрепались, у щеки осталась песчинка. Джон показал. Она убрала не с той стороны, он засмеялся и наконец просто сказал: слева.

Поблизости снова прошли люди, те самые или другие, он не разобрал. Посмотрели на закрытый зонт, белую ладонь Джона и песчаную морковь с ракушкой. Один улыбнулся, будто решил, что у них тут какая-то особая пляжная игра. В сущности, недалеко от правды. Мать заметила взгляд и торжественно выпрямилась, словно принимала парад. Джон едва не поперхнулся смехом. Когда прохожие отошли, она совершенно спокойно спросила, не осталось ли воды. Да, немного. Он передал бутылку. Выпили по очереди, оставили на дне столько, чтобы потом ещё ополоснуть руки.

Маленький порт Сэм был теперь почти в тени. Девушки давно не было, полотенце исчезло, только аккуратная постройка напоминала о недавнем разговоре. Волна ещё не добралась, но ветер уже подсыпал песок в канал. Джон предложил подойти, посмотреть напоследок. Мать сказала: иди, она пока соберёт пакет. Он поднялся, потом вернулся за телефоном. Хотелось сделать снимок своего склада, хотя вышел совсем не таким, как замышлял. Именно поэтому и хотелось. Смешно было бы потом рассказывать, что помогал строить целый порт, и не иметь ни одной картинки, кроме идеально ровной крепости у себя в голове.

Возле постройки он присел, осторожно выбрал место, чтобы не задеть краем шорт. На экране всё выглядело меньше и проще. Ни мать с крышечкой, ни Сэм с дощечкой, ни его собственные уверенные поправки в кадр не помещались. Только песок, ракушки, низкая пристань. Джон сделал несколько снимков, один получился смазанным. Он сразу удалил, потом зачем-то посмотрел на пустое место, где лежало полотенце Сэм, словно она могла заметить. Собрался добавить песка к осыпавшемуся углу, но передумал. Не его задача — сохранять чужую работу любой ценой. Фотография уже есть, вечер и ветер всё равно распоряжаются по-своему.

Вернувшись, показал матери. Та узнала склад, спросила, почему не снял весь залив. Он ответил, что снимал свою часть. Она предложила вернуться за общим кадром. Джон хотел сказать, что уже достаточно, потом посмотрел: действительно, на фотографии непонятно, где эта маленькая вещь находится. Пришлось идти снова. Мать проводила насмешливым взглядом. Никакого приказа не было, а он всё равно выполнял её совет. Пока шёл, придумал ответ: это не подчинение, просто хорошая мысль. Вернувшись, так и сообщил. Она невозмутимо сказала, что ценит точные формулировки экипажа.

Солнце коснулось горизонта. Они сели, чтобы всё-таки досмотреть тот закат, ради которого столько раз откладывали сборы. Джон положил телефон, мать поправила под собой полотенце. На несколько минут разговор прекратился. Не потому, что переживали что-то невыразимое, просто устали. Волны шуршали, песок остывал, почти пустая бутылка тихо перекатывалась между сумкой и пакетом. Джон поймал её ногой, вернул на место. Мать посмотрела, ничего не сказала. Он тоже удержался от замечания, что теперь следит за вещами без напоминаний. В этом молчании было даже какое-то особенное удовольствие: не каждую удачу обязательно объявлять.

Но длилось оно недолго. Мать спросила, взял ли он обувь. Джон повернул голову с таким выражением, что она сразу рассмеялась. Обувь стояла у пакета, прямо перед ней. Она сказала, что спросила по привычке. Он ответил: заметил. Потом сам поинтересовался, где её очки. Мать похлопала по карману, проверила сумку, наконец нашла на голове. Джон смотрел с откровенным восторгом. Она велела не радоваться слишком сильно: когда-нибудь у него тоже будет столько вещей, что придётся проверять голову. Он ответил, что тогда наймёт главного судью. Мать сообщила, что её услуги стоят дорого.

Когда солнце исчезло, оба всё ещё сидели рядом. Джон вытянул ноги, мать опиралась на ладони, между ними лежала бутылка с остатком воды. Никаких торжественных обещаний не было. Домой всё равно придётся идти, потом кто-нибудь спросит, как прошёл день, и он, скорее всего, опять ответит «нормально». Только теперь под этим словом окажутся чужой порт, спор из-за полотенца, водная игра, белая звезда, зонт, который никак не складывался, и мать, изображающая адмирала перед незнакомыми людьми. Рассказывать всё подряд долго. Но, пожалуй, хотя бы про зонт можно. Особенно если начать с того, кто первый потянул не туда.

Чуть позже ветер снова подхватил край пакета. Они одновременно дёрнулись, чтобы удержать, опять столкнулись плечами и замерли, глядя друг на друга. Джон первым начал смеяться. Мать попыталась сделать строгое лицо, не смогла. Всё-таки поднялись. Он взял зонт и сумку, она — пакет и полотенца. Через несколько шагов выяснилось, что один угол волочится по песку. Пришлось остановиться, переложить и снова начать движение. До выхода с пляжа было совсем недалеко. Но сегодня даже самое простое дело им почему-то хотелось проделать вместе и обязательно с лишним спором.

Рассказать друзьям