Тетя и племянница
В субботу вечером мы, как обычно, гуляли, сшибали на водку. Хотели просто посидеть, побухать. Мы — это я, Лёшка и Максим. Три друга, ещё со школы, сейчас уже работающие студенты. Часам к семи сидели у Макса на хате с четырьмя бутылками водки и пятью литрами пива. Всем уже неплохо вставило, и кончились сигареты. Мы с Максом остались, Лёху отправили за куревом. Стало скучно, я пошарил по шкафам, пока искал покурить, и наткнулся на старый магнитофон и кассеты. Захотел включить, хоть музыку послушать. Макс сказал, что магнитофон давно сломан, вообще не включается. Делать нечего, Лёха задержался. Нашёл отвёртку, повозился с крышкой, но только пыль поднял. В конце концов Макс принёс другой провод, и музыка заработала без моего ремонта. Собрали всё обратно, врубили музон. Тут постучали. Макс пошёл открывать. Сквозь музыку услышал Лёхин пьяный голос, потом мат Максима и ещё женские голоса. Вышел в коридор: на пороге Лёха поддерживает какую-то пьяную девчонку, рядом девушка из нашего института что-то втирает Максу.
Лёха рассказал, что стоял возле ларьков, покупал сигареты и услышал женский голос: за ларьком кто-то матерился. Зашёл, увидел, как одна девушка держит другую, помоложе, а та блюёт. Предложил помощь. Девушка сказала, что у племянницы сегодня день рождения, она уже где-то напилась, а родители поручили присмотреть. Теперь страшно вести домой, пока не отрезвеет. Ну, Лёха и предложил пойти к Максу, тем более рядом. Девушка, видать, так перепугалась домашней взбучки, что согласилась. Особенно когда выяснили, что учатся в одном институте. Знакомые лица, значит, можно доверять. Мы потом ещё долго шутили над этой её уверенностью, хотя ничего смешного для неё в том вечере не оказалось.
Пока он рассказывал, Лена всё пыталась вставить слово. Лёха перебивал: сам объяснит, он уже знает. Ей оставалось кивать и поправлять сползающую с плеча Яны кофту. У Макса в прихожей тесно, обувь навалена возле двери, пришлось отодвигать пакеты ногой. Лена извинилась за то, что побеспокоила. Я сказал, что квартира не музей. Она улыбнулась из вежливости, но видно было: оказалась здесь случайно и хотела бы поскорее закончить эту историю. Мы же уже решили, что раз пришли, значит, вечер наконец станет интересным. Даже сигареты, за которыми посылали Лёху, вспомнили не сразу. Он вытащил их из кармана, помятую пачку бросил на полку и торжественно объявил, что задание выполнено с превышением плана.
Лёха познакомил нас. Студентку звали Лена, племянницу Яна. Лену я видел пару раз в институте: привозили на крутом джипе, увозили тоже на тачке. Судя по всему, родители богатые. Ей был двадцать один год, блондинка, аккуратно одетая, с дорогой сумкой и привычкой говорить тихо даже тогда, когда страшно. Яна небольшого роста, в нарядной кофте, с перекошенным праздничным бантом. Сейчас весь праздник сводился к тому, чтобы удержаться на ногах. Отвели её в ванную. Пока Лена помогала умыться, мы сели в зале, сделали музыку громче, достали ещё стакан, начали разливать. Вскоре вышла Лена: Яне надо ещё посидеть, она рядом с ванной устроилась на табуретке.
— Спасибо, что помогли, а то меня бы родители просто убили.
— Да ладно, у всех бывает. Сядь, выпей, а то совсем разнервничалась. До стресса недалеко, нервные клетки не восстанавливаются. Ты будущий доктор, лучше нас знаешь, — дружеским тоном проговорил Макс.
— Спасибо, ребят, но водку не пью.
— Тогда пива. Пива-то можно, надеюсь?
— Ну, можно. Только немножко, пожалуйста.
Посидели, поболтали о том о сём. Лена сказала, что родители строгие, многого не позволяют, почти всё время учится, только иногда с подругами выпивает. На столе лежала её сумка, она всё придерживала ремешок, будто собиралась уйти каждую минуту. Но Лёха рассказывал истории про институт, Макс поддакивал, и разговор как-то затянулся.
— Так нельзя, ты взрослая, имеешь право отдыхать. Загнёшься от учёбы, — уверенно протянул Лёха.
— Ой, совсем забыла. Пойду посмотрю, как Яна.
Мы переглянулись. Лёха потянулся было к её стакану со своей бутылкой, но Макс отодвинул: ещё прольёт, потом объясняй. Стакан так и остался наполовину полным. Было только девять вечера. Лена вернулась, попросила куда-нибудь положить Яну: уснула. Мы с Максом помогли довести её до спальни, укрыли пледом, рядом поставили тазик. Лена долго поправляла подушку, проверяла, удобно ли, потом прикрыла дверь.
— Максим, а родители не придут? Здесь такое, ругаться будут.
— Не бойся, один живу. Садись, составь компанию.
Опять стали пить. Лена свой стакан растянула надолго, но и от этого, и от пережитого у неё покраснели щёки. Смеялась Лёхиным тупым шуткам, потом вдруг замолкала и прислушивалась к спальне. Лёха в нашей компании весельчак, рот не закрывается. За окном уже темнело. Начался медляк, Максим подошёл, встал перед ней на колено:
— Девушка, можно пригласить на танец?
Лена сказала, что ненадолго. Потанцевали, Макс поблагодарил за то, что разбавила мужскую компанию. Она совсем раскраснелась, села, попросила воды. Мы подали. Разговоры всё те же, музыка всё громче. В какой-то момент под предлогом покурить вышли на кухню. Макс закрыл за собой дверь и заговорщически ухмыльнулся.
— Сейчас с ней номер приготовлю. Потом позову. Только не лезьте раньше времени.
— Какой номер?
— Наше посвящение в компанию. Помните, Лёху на первом курсе разыгрывали? Тут ещё лучше получится. Она думает, мы приличные ребята.
Взяли водку, сказали, что мы самые алкаши, не хотим мешать и заодно поесть приготовим. Ушли на кухню ждать. Приоткрыли дверь, прислушались. Лена говорила: поздно, надо проверить Яну. Макс втирал, что всё хорошо, пусть спит, ещё рано. Потом стал объяснять что-то про конкурс, приз, институтскую традицию. Она отвечала всё тише. Мы открыли окно, покурили. Минут через пятнадцать музыка стихла, послышался скрип дивана: двигали его к стене. Ещё через пятнадцать Макс вышел, довольный, с картонной короной в руке.
— Не поверите, согласилась только на одну фотографию. Ни разу, говорит, в таких конкурсах не участвовала. Давайте, она уже сердится, надо быстро. В комнате темно, сюрприз будет.
Мы переглянулись. Мне стало весело заранее: такая аккуратная, важная студентка, которую на джипе возят, сейчас будет выполнять наши дурацкие команды. Прошли в комнату. Макс держал бумажную гирлянду, Лена сидела на диване в той же одежде. На коленях сумка, лицо растерянное. Надеть корону она позволила, а когда увидела нас, сразу потянулась снять.
— Давайте, пацаны, я сейчас поправлю, — сказал Макс, удерживая картон за края.
Я придвинул стул, велел встать на него, чтобы получилась королева вечера. Лена отказалась. Мы стали уверять: всего секунда, фотография, потом свободна. Она поднялась с дивана, но не на стул, а к двери. Я заступил дорогу. Тогда впервые посмотрела совсем иначе, без улыбки.
— Максим, где моя племянница? Мальчики, что делаете?
— Здесь, всё хорошо. Развлекаем. Тебе же весело?
— Нет.
Это прозвучало отчётливо, без всяких загадок. Но Макс заговорил громче, будто не расслышал. Лёха включил верхний свет: надоело ждать. Я зажмурился, потом увидел её лицо — злое, испуганное. Почему-то именно это ещё подстегнуло. Хотелось заставить перестать смотреть на нас свысока, хотя она ничего такого не говорила. Втроём усадили обратно, поставили корону, дали пустой стакан вместо скипетра. Она пыталась вырваться, мы держали за рукава. От этого смешной конкурс уже явно переставал быть конкурсом, но ни одному не хотелось первым отступать.
Лёха щёлкал фотоаппаратом, Макс командовал улыбнуться. Я переставлял перед ней коробки, требовал выбирать приз. В каждой лежала какая-нибудь дрянь: старая кассета, сломанная ручка, пустая сигаретная пачка. Она повторяла, что домой, что Яна ждёт. Мы отвечали шутками. Потом Лёха занял моё место, стал задавать вопросы на скорость. За неправильный ответ велел надевать на рукав бумажное кольцо. Правильных, понятно, не существовало: как ни ответь, всё не то.
— Леночка, ну уступи, мы же помогли тебе. Даже это трудно?
Макс поднёс к ней игрушечный микрофон — старую расчёску. Лена отвернула голову. Тогда он стал водить им перед лицом, мешая говорить. Лёха смотрел и ржал. Я тоже смеялся, хотя она уже не отвечала на вопросы. Просто сидела, сжав сумку. Никого из нас не заботило, что будет потом, как она доберётся домой, что скажет родителям. Главное, чтобы следующий номер оказался ещё смешнее предыдущего.
Поначалу я ещё следил, чтобы в кадр не попадала помойка у двери. Казалось важным сделать всё аккуратно: тогда и происходящее будто становилось нормальным. Отодвинул стаканы, поправил край скатерти. Лена спросила, зачем фотографировать, если она просит этого не делать. Ответить было нечего, поэтому начал передразнивать её серьёзный тон. Лёха подхватил, Макс засмеялся. Мы отлично умели поддерживать друг друга именно в тот момент, когда следовало бы одному сказать остальным заткнуться. Она замолчала, и я счёл молчание своей победой. На самом деле она просто берегла силы, ждала, пока нам надоест. Я это понял гораздо позже, а тогда видел только удобную возможность придумать следующий номер.
Когда наконец отстали с вопросами, Лена поднялась. Я увидел, что к рукаву прилипла бумага от гирлянды, и опять придумал занятие. Сказал: надо пройти наш коридор препятствий. Стулья, подушки, натянутые между спинками шарфы. Она ответила, что не пойдёт. Я придвинул стул к двери, показывая, что так просто не выйдет. Макс и Лёха принесли водку из кухни и стали пить, наблюдая, как я раскладываю вещи.
— Нет, только не это. Я боюсь упасть, — сказала Лена.
— Да что там, всё мягкое. Сейчас сделаем поудобнее.
Бесцеремонно подвинул её к началу. Она держалась за стол, я требовал отпустить: мешает кадру. Потом предложил самому показать, но демонстрировал так быстро, что толку никакого. Лена сделала шаг, запуталась в шарфе, села на диван. Я объявил, что попытка не засчитана. Она заплакала. Мне тогда казалось, что это просто капризы богатой девчонки. Ещё и обиделся: мы стараемся, а она праздник портит. Макс уже клевал носом, ему наши затеи начинали надоедать, но останавливать тоже не собирался.
Лёха подошёл спереди, стал вытирать ей щёки её же платком, приговаривая, что королевы не плачут. Она отмахнулась. Он потянул за подбородок, требуя смотреть в объектив. Полчаса, наверное, возились с этим коридором, переставляли подушки, назначали новые правила. Я вспотел от беготни, она — от попыток выбраться между нами и мебелью. Макс совсем уснул, положив голову на снятую с неё картонную корону.
Наконец шарфы сняли. На ковре валялись бумажные кольца, ленты, пустые коробки. Лена стояла возле дивана, вытирала рукав мокрой салфеткой: кто-то опрокинул пиво. Лёха сидел в кресле и по-прежнему снимал. Я пошёл в ванную умыться, когда вернулся, увидел: он заставляет её собирать наш реквизит в коробку. Сам даже не помогает, только подсказывает, что ещё осталось под столом.
— Ты был в ванной? Надо и ей умыться. Сейчас последнее фото, отведём. На неё уже смотреть противно, вся в бумажках, — рассмеялся Лёха.
— Слышала? Собирай хорошенько, и закончим, — сказал я.
Она стала действовать быстрее. Видать, поверила, что действительно отстанем. Но Лёха придумал бросить сверху ещё горсть конфетти. Первая горсть попала на волосы, Лена зажмурилась, остальное рассыпалось по плечам. Мы взяли её за руки, повели в ванную. Она сама открыла кран, стала смывать с ладоней липкие следы. В зеркале отражались все трое: она у раковины, мы в дверях. Лёха включил душ, хотел показать, как стряхивать бумагу с рукава, но брызнул на пол. Нам опять стало смешно.
Я уже собрался уйти, но увидел на полке детскую бутылочку с мыльными пузырями. Захотелось ещё раз её разозлить. Дунул прямо перед лицом, пузыри лопнули на зеркале. Лёха подхватил душ и направил струю на воротник, будто смывает конфетти. Лена оторопела, потом стала закрываться руками. Он придержал её за плечо, я продолжал дуть эти дурацкие пузыри, выкрикивая поздравления. Она просила перестать, вода лилась на кофту и на пол. Никакой игры с её стороны не было. Мы просто нашли человека, которому неудобно и страшно дать нам отпор, и пользовались этим.
Наконец я убрал бутылочку. Лёха повесил душ. Лена стояла мокрая, обессиленная, униженная, смотрела в раковину и молчала. Дали полотенце, оставили одну, пошли в комнату. Опять начали пить. Макс по-прежнему спал, будить не стали. Вскоре она вышла, умытая, с мокрыми рукавами. Мы немедленно усадили за стол. Она отодвинула стакан и даже не посмотрела, что налито. Потом села в дальнем конце дивана рядом со спящим Максом, обняла свою сумку. Глаза закрыла, но вряд ли спала. Мы на кухню, покурить.
На кухне опять заговорили об институте. Лёха спросил, узнает ли она нас потом в коридоре. Я ответил: конечно узнает, ещё здороваться будет. Он задумался, посмотрел на дверь, но тут же нашёл повод посмеяться: представил, как Макс выходит на лекцию в этой короне. Я пошёл проверить магнитофон, перевернул кассету. Возле дивана Лена подняла голову. Я сказал, что скоро уляжемся, можно не нервничать. Она спросила, который час. На часы я даже не посмотрел, ответил: рано. Ей хотелось знать точное время, а мне нравилось, что ответ зависит от меня. Вернулся на кухню, пожаловался, что гостья всё никак не расслабится. Лёха предложил принести поесть, но вместо еды мы снова взяли сигареты.
И тут вспомнили, что в спальне ещё именинница. Решили навестить. На кровати, свернувшись клубочком, спала Яна. Включили свет — не пошевелилась. Лёха сказал, что надо устроить ей настоящий день рождения, а то всё проспит. Стянули плед до ног, начали раскладывать вокруг подарки из наших пустых коробок. На тумбочке стоял её бант, я привязал его к спинке кровати. Она только отвернулась от света.
— Опа, ещё одна не участвовала в наших конкурсах, — радостно сказал я.
Начали спорить на руках, кто будет ведущим. Лёха выиграл. Я сказал, что следующий номер мой, он согласился. Он сел на край кровати и резко хлопнул в ладоши. Яна проснулась, вскрикнула, попыталась сесть.
— Тише, малышка, радуйся, поздравлять пришли, — ехидно сказал Лёха.
Она стала звать тётю. Я велел не шуметь: в соседней комнате спят. Не помогло. Тогда стукнул ладонью по спинке кровати, совсем рядом с её головой. Из глаз хлынули слёзы. Мне и в голову не пришло, что после сна она не понимает, где находится и кто мы такие. Вернее, пришло, но казалось удобным: меньше будет спорить.
— Тётя в другой комнате. Будешь тихо, закончим быстрее. Поняла?
Закивала, но отодвинулась к стене. Лёха сунул ей в руки коробку, потребовал развернуть подарок под аплодисменты. Она открыла, увидела пустоту. Мы заржали. Следующую открывать не хотела, я подвинул ближе. Та же история, только внутри смятая бумага. Потом Лёха велел произнести благодарственную речь. Она сказала одно: «Где Лена?» Он объявил ответ неправильным и оставил коробки ей на коленях. Посидел ещё немного, зевнул, поднялся.
— Ладно, пойду в зал посплю. Удачи с ней.
Остались вдвоём. Я начал учить её говорить поздравительную речь самой себе. Долго повторял, требовал громче, потом тише, потом с выражением. Она смотрела мимо меня, отвечала коротко. Я переставлял коробки, менял местами, предлагал угадывать, где настоящий подарок, хотя настоящего не было ни в одной. Вскоре стала угадывать просто наугад. Я ускорил игру, перевернул коробки дном вверх, опять попросил выбрать. Похоже, она помнила мой удар по спинке и боялась отказать. Это я тогда называл тем, что человек наконец включился в компанию.
Одна коробка упала на пол, из-под неё выкатилась пуговица. Я решил, что это будет главный приз. Торжественно вручил Яне, велел положить в карман и беречь. Она зажала пуговицу в кулаке. Мне показалось смешным, что слушается такой бессмыслицы. Спросил, нравится ли подарок. Не ответила. Повторил громче, получил короткое «да», хотя по лицу было ясно обратное. Я прекрасно слышал, каким голосом это сказано, но стал поздравлять с выигрышем. Ещё хотел позвать Лёху, чтобы полюбовался, но из зала донеслось сонное ругательство. Пришлось проводить церемонию одному. Только смешно уже не получалось: без второго человека, который смеётся рядом, собственные слова звучали как-то плоско. Поэтому я и схватился за кассеты, будто новое задание могло исправить весь вечер.
Потом придумал ещё: читать вслух надписи на старых кассетах. Разложил их веером, подносил по одной. Она дрожала, некоторые названия не могла разобрать. Я гладил её по голове, говорил, что нечего бояться, и тут же сердился за неправильный ответ. Минут пять ушло, пока вообще поняла правила, потом ещё полчаса тянулась эта дурь. Мне было приятно распоряжаться, а она тихонько плакала. Я видел, но делал вид, что не замечаю. На этот раз усталость пришла раньше, чем кончились кассеты.
Перед последним заданием Яна попросила воды. Я долго искал стакан, принёс из кухни кружку с отколотой ручкой. Она взяла обеими руками, выпила несколько глотков и поставила на тумбочку рядом с тазиком. Спросила, можно ли теперь лечь. Я ответил, что ещё не закончили. Она даже спорить не стала, только подтянула плед к коленям. Я принял это за удобство: наконец перестала дёргаться. Потом захотел проверить, сколько названий запомнила, но сам уже путал порядок. Взял одну кассету дважды, заметил и разозлился, будто она была виновата в моей ошибке. Она тихо сказала, что уже читала эту. Я бросил кассету в коробку и объявил, что весь наш конкурс слишком простой. На самом деле больше ничего не мог придумать.
Встал, собрал коробки с кровати, заодно снова рассыпал бумагу. Яна подняла руки, закрывая лицо, подумала, наверное, что опять начну. От этого мне почему-то захотелось назвать её молодцом. Забрал последнюю кассету, отложил на тумбочку, поправил перекосившийся бант. Она смотрела на дверь. Я объявил представление законченным, а она всё равно не пошевелилась. Сел рядом на стул, почувствовал, как гудит голова. В соседней комнате Лёха уже храпел, магнитофон доигрывал сторону. Только теперь стало тихо, и эта тишина оказалась совсем не праздничной.
— С днём рождения, Яночка. Ну ты и терпеливая, — сказал я.
Она натянула плед до подбородка, отвернулась. Я остался на стуле и вскоре заснул, довольный, что столько всего придумал за вечер. Подумать только: тётя и племянница, обе попались нам в один день. Лучше бы им домашняя взбучка. Эту последнюю мысль я отогнал и решил, что завтра обязательно будет над чем поржать.