Засада в туалете ВУЗа
Обхватив голову руками, она не отрывала глаз от толстенной книги и слегка раскачивалась, как обычно делают при интенсивной зубрёжке. Иногда вытягивала ноги под столом, задевала мою сумку и снова подбирала. Я пытался заниматься собственным конспектом, но всё время смотрел на соседку. Уж очень уверенно она переворачивала страницы. «Попалась бы мне перед экзаменом, а не в читальном зале этой занюханной библиотеки», — подумалось невольно. За час выучила бы за меня половину предмета, а мне осталось бы кивать с умным видом.
И тотчас вслед за мыслью достаю из кармана сложенный вчетверо листок. Девица читает. Кашляю раз, другой, третий. Читает! Разворачиваю свою жалкую шпаргалку, где вопросами исписано всё, кроме ответов, снова кашляю. Наконец отрывается от книги, смотрит. Показываю на самый длинный пункт. Она переводит взгляд на мой конспект, потом на меня, вертит пальцем у виска. Складывает вещи и удаляется в вестибюль, нахально ухмыляясь: мол, учить надо, а не подглядывать в чужую книгу.
«Сейчас уйдёт совсем». Хватаю листок, устремляюсь следом. Поворачивает за угол, я за ней. На двери буква «Ж», замечаю слишком поздно. Впрочем, заметил — и всё равно заглянул. Вот насколько хотелось получить готовый ответ. Кабинки, кабинки, одна прикрыта. Стучу, спрашиваю, можно ли минуту поговорить. Изнутри сердитое: здесь вообще-то женский туалет.
— Шпаргалки вредны для здоровья, — пытаюсь пошутить. — Но объяснить-то можно?
— Нельзя. Выйди.
Отступаю к умывальникам, собираюсь уйти, но она сама появляется через минуту. Платье поправлено, книга под мышкой, взгляд совершенно уничтожающий. Говорит: если ещё раз пойдёшь за мной без спроса, позову библиотекаря. Киваю, показываю ладони. Потом, конечно, опять указываю на листок. Ничего не могу с собой поделать.
Она вздыхает, берёт бумагу. Оказывается, в условии пропущена строчка. Поэтому и не получается. Я смотрю, не верю: целый час просидел, строил теории, а нужно было просто дочитать. Девушка возвращает листок, но я прошу показать, где. Она ставит книгу на сухой край полки, начинает объяснять. Говорит быстро, уверенно, как человек, который повторил это уже сотню раз и теперь сердится на саму возможность чужого незнания.
— Ты абитуриентка? — спрашиваю, сразу вычислив по сборнику.
— А ты следователь?
— Нет. Просто тоже готовлюсь.
— Заметно.
Ноги у неё устали, говорит, с утра в читальном зале. Я отодвигаю пустую табуретку, стоящую возле шкафа. Она садится, кладёт книгу на колени. Я стою рядом, стараюсь смотреть в текст, а не на входную дверь. В любой момент кто-нибудь войдёт, и объяснять, что здесь делаю, будет труднее, чем решить задачу самому.
— Наклонись, отсюда видно? Вот начало.
Смотрю. Видно. Понимать от этого не начинаю.
— Ты вообще это проходил?
— Да.
— Тогда зачем сейчас так удивляешься?
Она обводит нужное место карандашом, заставляет повторить своими словами. Я повторяю не теми. Поправляет. Ещё раз. Постепенно выясняется, что вопрос не особенно сложный. Просто в голове у меня всё перепуталось, а признать это перед человеком с такой толстой книгой было невозможно.
— Куда записать? — спрашивает наконец. — На листок или в конспект?
— Лучше на листок.
Она достаёт из кармана зеркальце, смотрит, поправляет прядь. Потом ищет платок, вытирает мокрый край полки. Я говорю: неэстетично у нас проходит научная дискуссия. Она отвечает, что дискуссию начал я и место тоже выбрал сам.
— Тебе понятно хоть что-нибудь?
— Да… Только как теперь выйти?
— Не торопись. Если сейчас начнёшь метаться, точно заметят.
Достаёт сигареты, предлагает. Я беру, но закурить не успеваю: шаги за дверью. Прячем всё обратно. Она смотрит на меня, беззвучно смеётся. Ей, похоже, нравится, как из уверенного просителя я превращаюсь в жалкого заговорщика. Я тоже стараюсь улыбаться, хотя совсем не смешно.
— Давай ещё последний пример, — шепчет. — Он за пределами обычной программы, но похожий. Поймёшь этот — остальное сам сделаешь.
Мне бы уйти. Вместо этого раскрываю бумагу, слушаю. Она рисует короткую схему, потом другую. Я вдруг замечаю связь, показываю пальцем. Девушка кивает: вот, наконец. От радости чуть не начинаю говорить громко. Она прикладывает палец к губам, указывает на дверь. За ней снова кто-то прошёл мимо.
— Уходим поодиночке. Сначала я, потом ты.
— Разведай. Если чисто, свистни.
— Свистеть не умею. Кашляну: кха-кха.
Открывает дверь, уже собирается выйти, но оборачивается, улыбается.
— Всё-таки ты забавный. Может, встретимся нормально? Не в туалете. Как зовут?
— Колей меня зовут, Колей, — шиплю в ярости. — Короче, накроют!
— А меня Олей. К двенадцати приходи в буфет, ещё посмотрим твои вопросы.
— Да, да! Смерти моей хочешь?
— Пока.
Оля выходит, а я на всякий случай прячусь в пустой кабинке и задвигаю щеколду. Слышу, как долго моет руки, потом сушит. Или мне кажется, что долго. Наконец сушилка замолкает, хлопает дверь. Жду, затаив дыхание. Снова скрип, потом кашель: кха-кха-кха! Рвусь наружу, но громкое цоканье шпилек останавливает. «Чужой. Вернее, чужая».
Запираюсь, взгромождаюсь на закрытую крышку с ногами, сижу петухом на насесте. Шаги приблизились, хлопнула соседняя дверка. Незнакомка кашляет, возится с сумкой. Я стараюсь не слушать, но в тишине слышно всё, даже как у неё звякнули ключи. От нервов начинаю терять равновесие, хватаюсь за ящик с бумагой. Пальцы нащупывают твёрдое, круглое. Зеркальце! Очевидно, Оля забыла, когда убирала книгу.
Верчу находку: «Свет мой, зеркальце, скажи…» Вижу над дверью отражение лампы, потом кусочек окна. Ага, можно проверить, свободен ли проход, не высовывая голову. Я и так уже достаточно нахален, теперь ещё воображаю себя разведчиком. Поднимаю зеркало к верхнему краю, стараюсь увидеть только дверь. Ничего не видно: отражаются трубы и собственный испуганный глаз. Убираю, цепляю углом стояк. Выскальзывает, падает, трескается. Шорох за стенкой обрывается.
— Светка, ты, что ли?
Мечтаю стать женщиной хотя бы на секунду. Тогда ответил бы: нет, гражданка, ошиблись, я не Света. Но тоненьким голосом говорить не умею, артист никудышный. Решаю молчать. Может, уйдёт. Не учитываю только, что молчание можно принять за согласие.
— Светка! Оглохла? Надюха сказала, ты сюда пошла.
Продолжаю молчать.
— Свет, не расстраивайся. Прости меня. Не знала, что Серёга с тобой встречается. Сама не понимаю, как ляпнула, что он меня в кино водил. Знала бы — ни в жизнь. Свет, ты плачешь?
Плакала не Светка. Кажется, уже я. Беззвучно, безнадёжно, корча страшные рожи. Если сейчас заговорю, будет хуже. Если не заговорю, тоже.
— Не молчи, нехорошее подумаю. Свет, ты что задумала? Не смей, слышишь!
Знакомые пальцы появляются над перегородкой, потом каштановые кудри, широко распахнутые карие глаза. Автоматически успеваю подумать: ничего себе лицо. Тут раздаётся крик, лицо исчезает, соседняя дверь с грохотом распахивается.
— А-а-а!
«Только бы не позвала всю библиотеку!» Выскакиваю, выставляю ладони, почти врезаюсь в неё. Она отталкивает, я сразу отступаю. Хочется зажать ей рот, но хватает ума не трогать. Стоим, как два участника очень плохого спектакля.
— Мамочки! Маньяк! Негодяй! Подонок!
— Тихо, чего орёшь? Не собираюсь ничего делать.
— Что здесь делаешь, скотина?
— Новенький. Ошибся туалетом.
Она смотрит на разбитое зеркало, потом на меня. Объяснение умирает, не успев родиться. Я пытаюсь добавить: уронил, хотел увидеть выход, не её. Кажется, от этих подробностей выгляжу только хуже.
Тут снова хлопает входная дверь. Незнакомка сама отступает в мою кабинку, тянет за рукав. Я удивляюсь, но спорить не время. Две особы, переговариваясь, занимают соседние. Мы стоим на расстоянии вытянутой руки, стараемся не шевелиться. Она показывает на щеколду: закрой. Закрываю.
— Только попробуй ко мне подойти, — шепчет.
— Да на хрен ты мне нужна…
Последняя фраза явно обижает. Делает движение, словно хочет выйти прямо сейчас, но чужие голоса заставляют передумать. Дамы обсуждают занятие, преподавателя, какого-то невыносимого лаборанта. Незнакомка прислушивается, морщит лоб. Слышала имя Серёги, теперь боится, что речь пойдёт о том самом. Я смотрю на часы, хотя совершенно не представляю, сколько времени уже провёл здесь.
— Пикнешь — до вечера будем объяснять, — говорю.
— Это ты объяснять будешь. Я ничего плохого не сделала.
Спорить трудно. Я сделал достаточно, чтобы на нас хватило обоих. Она снова показывает на зеркальные осколки возле стены. Признаюсь: абитуриентка забыла, я нашёл, хотел проверить выход. Звучит невероятно. Девушка спрашивает, почему просто не вышел. Отвечаю: потому что услышал её. Она на секунду замолкает, потом беззвучно смеётся.
— Кажется, ушли.
К счастью или несчастью, снова кто-то входит. Мы замираем. Она закрывает глаза, качает головой: так никогда не кончатся. Я достаю листок с задачей, показываю, из-за чего всё началось. Теперь уже деваться некуда, пусть хоть прочтёт. Незнакомка смотрит, узнаёт тему, сразу говорит, что Оля неправильно поставила стрелку. Я возражаю. Через минуту оба шепчем с таким жаром, будто не в туалете прячемся, а защищаем диссертацию.
Сначала я пытаюсь доказать, что стрелка у Оли просто нарисована не до конца. Незнакомка молча протягивает руку: дай бумагу. Смотрит, поворачивает, снова возвращает. Объясняет, что дело не в стрелке, а в том, откуда начинать рассуждение. Я спрашиваю, откуда знает. Оказывается, вчера сама решала похожее, только в другом сборнике. Там ответ напечатан на следующей странице, но сначала не совпал. Пришлось искать ошибку, поэтому теперь помнит лучше, чем хотелось бы.
— Значит, тоже подглядывала в ответ?
— Проверяла.
— Удобное слово.
Она хмурится, потом пожимает плечами. Говорит: если тебе приятнее называть одинаково, называй. Только ответ от этого правильнее не станет. Я собираюсь возразить, но понимаю, что сейчас опять спорю не о задаче, а о собственном самолюбии. Очень неудобное открытие для человека, который вообще-то хотел получить помощь и быстро исчезнуть.
Она просит карандаш, исправляет. Я смотрю на схему, наконец понимаю разницу. Вот это было бы обидно: попасться здесь и ещё выучить неверное. Она довольно кивает, требует признать её правоту. Признаю не сразу, для порядка предлагаю другой вариант. Девушка объясняет, почему не годится. Потом опять шаги, опять замолкаем на полуслове. Удивительно, как быстро общий страх превращается в общее дело, даже если ещё пять минут назад тебя считали опасным идиотом.
— Отвернись, — говорит она вдруг.
Отворачиваюсь, упираюсь взглядом в дверь. Слышно, как поправляет юбку, потом застёгивает сумку. Спрашивает, можно ли открыть. Я прислушиваюсь, киваю. Она не открывает, только смотрит на меня с задумчивым видом.
— Ты вообще с причудами.
— Каждый в какой-то степени с причудами.
Немного подумав, смеётся, прикрывает рот ладонью.
— Если бы полчаса назад сказали, что стану объяснять задачу незнакомцу в туалете…
— Сама не трепись. Язык уже подвёл. Светку зачем обидела?
— Болтушка я. Ляпнула не подумав. Она всё в себе держит, боится, что Серёгу отобьют. А он пришёл к нам в общежитие, её нет, зачем пришёл — не говорит. Сразу предложил в кино. Я и согласилась. Потом выяснилось, что она его ждала.
— Наглый. Как я.
— Зато ты хотя бы слушаешь, когда объясняют. А тот ни слова не дал сказать, всё о себе. Полная дисгармония. Ладно, познакомимся хотя бы.
— Зачем? Интереснее так. Абстрактный мужчина встретил абстрактную женщину…
— И получил конкретную задачу в грязном месте. Понимаю.
Протягивает руку.
— Люба.
— Виталий.
Жму ладонь, церемонно склоняю голову, будто на приёме в Версале. Она фыркает, потом спрашивает, всегда ли я называюсь разными именами. Успел, оказывается, сказать про Колю, пока объяснял историю с Олей. Отвечаю: Коля — домашнее. Люба поднимает брови, но оставляет удобную ложь жить.
— Захочешь ещё встретиться, позвони. Только место выбери нормальное. Здесь я уже на всю жизнь наговорилась.
Нацарапала номер на бумажке из ящичка. Прячу, показываю, что пора разбегаться.
— Поодиночке. Сначала я, потом ты.
— Если всё хорошо, кашляешь.
— Нет. Кашель ненадёжен. Лучше тихо свистну.
Полушипя, полусвистя выводит первые такты «Интернационала». Договариваемся. Она открывает дверь, выходит. Тут её и повязали.
— Ага, прячемся, безобразничаем! — суровый женский голос. — Стой. Фамилия, курс, адрес!
Мою дверцу сотрясает кулак.
— Выходи, гадёныш! Милицию вызову!
Ситуация ясна. Библиотечная шишка вошла, услышала возню, конечно, заинтересовалась. У подобных особ страсть к шпионству со временем становится профессией. Но об этом лучше думать молча. Распахиваю дверь, выпрямляюсь, играю желваками, будто право здесь находиться получено при рождении.
Крашеная блондинка лет тридцати пяти, маленькие злые глаза на бледном лице. Именно такую представлял. Люба закрывает лицо ладонями. Тётка требует не прятаться, раз умеет грешить, должна каяться. Та сквозь слёзы отвечает: сейчас, разбежалась. Блондинка краснеет, начинает: хамка, до чего докатились, вас за это надо…
— Отпустите её, — говорю и встаю между ними.
Тётка держит только край Любиной сумки. Я не хватаю, просто указываю на ремешок. Она разжимает пальцы, чтобы развернуть ко мне грозный жест, Люба пользуется и исчезает со скоростью звука. Хорошо устроилась. Теперь весь разговор достанется мне.
— Препятствие ответственному работнику при исполнении! В общественном месте!
Она одёргивает лацканы своего полуженского-полумужского пиджака, солидно шевелит локтями. Думаю: сейчас милицию. Тут в туалет хлынула целая компания девушек. Блондинка насторожилась. Административное чутьё подсказало, что её собственное долгое пребывание с молодым лоботрясом тоже можно неправильно истолковать. Коллегам только дай повод. Особенно Залупаев возрадуется, давно под неё копает.
И сработал самый могущественный инстинкт — самосохранение. Одним прыжком, как кенгуру, дама преодолела расстояние и ворвалась в мою кабинку. Дверь захлопнулась с тоскливым скрипом. Правильно говорят: разбил зеркало — жди беды. Теперь она стоит напротив, беззвучно открывает рот и тычет в щеколду. Закрываю. Пухлый кулачок маячит возле носа.
— Сиди тихо, — читаю по губам, — иначе убью.
За стеной смеются, моют руки, рассказывают анекдоты. «Номенклатура» рефлекторно вытягивается в охотничью стойку: уши торчком, сейчас забудет, зачем пряталась, и сама кинется ловить нарушительниц. Моё терпение лопается.
— Не возникайте, милочка. Девушки отдыхают. Сами-то заперлись с каким-то сопляком.
— Ах ты, с-сопляк…
Кажется, наконец догадывается, какую глупость совершила. Я оглядываю её с наглостью, которая появляется только от безвыходного положения. Значок на пиджаке, тяжёлая связка ключей, аккуратная папка. Передо мной человек, привыкший, что любая дверь открывается по первому требованию. Именно здесь эта привычка может дорого обойтись.
— Что вы так осматриваете?
— Как это — так?
— Вызывающе. Помните, вы ещё, в сущности, мальчик, а я взрослая женщина. Мне достаточно лет, чтобы…
Поправляет причёску, замолкает. Я сверлю голубовато-серыми глазами, по собственному убеждению, неотразимыми. Никакой магии, разумеется, просто жду, когда закончит угрозу. Она не заканчивает, потому что за дверью снова смеются. Теперь уже ей надо, чтобы я молчал.
Она спрашивает, почему не в библиотеке, а здесь сижу. Я отвечаю, что в библиотеке слишком тихо. Смотрит так, будто именно этого признания и ждала: нарочно безобразничать пришёл. Приходится объяснять ещё раз, уже без шуток. Про Олю, книгу, ошибку в условии. Про зеркальце стараюсь говорить короче, но она сразу требует подробностей. Получается, весь день трачу на объяснение того, как хотел избежать одного маленького объяснения в читальном зале. Дама слушает, недоверчиво кивает. В конце замечает, что готовиться следовало дома. Вот за это заключение я бы действительно выдал ей медаль.
Достаю шпаргалку. Предлагаю сделку: никакой милиции, никакого цирка, выходим и забываем. Она возмущённо шепчет, что не торгуется со студентами. Я спрашиваю, почему тогда не зовёт на помощь. В ответ слышу: вы знаете, кто я? Замдиректора по АХЧ. Посмейте только фамильярничать.
— Посмею. Вы же сами ко мне влезли.
— Я мать семейства!
Аргумент слабый, но спорить не хочется. Показываю на дверь: пожалуйста, выходите. Она тянется к щеколде, замирает. По коридору за туалетом кто-то идёт, слышен мужской голос. Убирает руку. Я впервые за день понимаю, как приятно бывает просто стоять и смотреть, когда другой человек сам отменяет своё распоряжение.
— Молодёжь безжалостная. Ничего святого.
— Давайте сами решайте. Сначала вы, потом я. Или наоборот.
— Никогда первой не выйду. Там Залупаев может быть.
— Вы же учили коллективизму.
— Не до такой степени.
Она поворачивается, цепляет рукавом край ящичка. Из папки высыпаются листки. Наклоняется, подбирает, я помогаю только с теми, что упали возле моих ног. Одно распоряжение о проверке санитарного состояния. Очень уместное: кафель щербатый, труба мокрая, на полу зеркало. Дама ловит мой взгляд, сердится ещё сильнее.
— Нет, — говорит вдруг, — без журнала учёта отсюда не выйду. Вдруг спросят, где была, покажу, что проверяла.
— У меня нет.
— У меня есть. Дай достану.
Из внутреннего кармана извлекает маленькую книжку в пёстрой обложке и розовый карандаш с двумя резиновыми выступами на конце. Вид у карандаша детский, держит она его двумя пальцами, остальные грациозно отставлены. Подаёт мне.
— Записывай.
— Это ваша обязанность.
Смотрит уничтожающе, но пишет сама. Открывает на нужной странице, заносит: неисправность стояка, требуется осмотр. Я спрашиваю, где неисправность. Она указывает на каплю под трубой. Действительно висит. Может, поэтому уборщица столько времени здесь проводит. Дама ловко раскладывает бумаги на закрытой крышке, прижимает связкой ключей. Всё просто, когда знаешь, где и за что потянуть. За минуту тесная кабинка превращается в учреждение.
— Пиджак снимите, помнётся, — замечаю.
Снимает, вешает на крючок. На спине блузки мелкие тёмные точки, какой-то рисунок. Говорю: столько горошин — счастливая будете. Отвечает: счастье через край, особенно сегодня. Потом сама одёргивает юбку, убирает мешающую папку. Деловитость действует странно успокаивающе. Вот ещё полчаса назад мы готовы были друг друга загрызть, а теперь обсуждаем, куда положить бумаги, чтобы не намокли.
— Вам видно? — спрашивает, показывая запись.
— Да. А вам?
— Мне-то видно. Подпись свидетеля нужна. Ты ведь видел каплю? Вот и подпиши, что видел.
Отказываюсь. Я не сантехник, не свидетель и вообще сюда случайно зашёл. Она поднимает глаза: вот именно это и придётся объяснять. Понимаю, что спор снова возвращается туда, откуда начался. Беру карандаш, читаю весь текст. Написано не только про каплю, но и что помещение проверено комиссией. Где комиссия? Дама спокойно указывает на нас обоих. Я предлагаю убрать слово, оставить «осмотрено». Она ворчит, исправляет.
Теперь уже работаем синхронно: она пишет, я заглядываю, поправляю, она сердится. Бумаги всё время скользят, приходится ловить. Чтобы не толкнуть дверь локтем, отступаю, она тоже, оба упираемся в стену. Получается как у хороших пильщиков: один двинулся — другой обязан податься навстречу. Я начинаю смеяться, она шипит, чтобы перестал. От этого только хуже. Наконец и у неё уголки губ дрогнули. Смешного, конечно, мало, зато совсем не так страшно, как минуту назад.
— Вот так. Хороший мальчик. Сейчас всё оформим, и никаких вопросов.
Подумалось, что от таких слов человек вполне может помереть от благодарности. Я пока не собирался, поэтому ещё раз проверил, что именно подписываю. Дама заметила, одобрительно кивнула: осторожный. Похоже, теперь это считалось достоинством, хотя совсем недавно за ту же осторожность готова была вызвать милицию.
В журнале оказывается ещё несколько старых записей. Читаю краем глаза: лампа перегорела, ручка сломана, дверь не закрывается. Напротив каждой — чья-то подпись и слово «исполнено». Смотрю на дверь нашей кабинки. Не закрывается, говорите? Сейчас как раз закрылась прекрасно, к величайшему моему неудовольствию. Дама замечает взгляд, спрашивает, что ещё не так. Отвечаю: ничего, изучаю порядок работы. Она немедленно оживляется, начинает объяснять, кому передают заявку и почему слесарей никогда нельзя застать, когда нужны.
За дверью снова шорох. Оба молчим. Потом она продолжает уже шёпотом: вот поэтому и приходится всё проверять самой. Я киваю так серьёзно, будто готов завтра заменить её на должности. В сущности, если бы читальный зал выдавал зачёт за умение соглашаться, я давно получил бы диплом. Дама заканчивает жалобу, внезапно вспоминает, что собиралась на меня жаловаться, и недовольно поджимает губы. Общий враг в лице слесарей оказался полезен, но ненадолго.
Она попыталась высушить край страницы, помахала папкой. Воздуха мало, результата никакого. Я предложил не трясти над самым осколком, а то порежется. Отступила, достала платок. Розовый карандаш скатился, поймал. Отдал. Она сказала, что любит расторопную молодёжь, у неё на работе такие нужны. Вот уже и собеседование. Мне бы на экзамен попасть, а здесь, кажется, успеют карьеру построить.
— Жаль, что не у меня в кабинете, — сказала. — Там безопасно, второй выход есть. И диван. Бумаги можно нормально разложить. Придёшь, если понадобится что-нибудь оформить?
Киваю, лишь бы не начинала ещё один разговор. Она воспринимает серьёзно, придвигает журнал, записывает номер. Потом поднимает палец: никому о сегодняшнем ни слова. Договариваемся. Я спрашиваю, зачем на карандаше такие огромные резиновые шпоры. Отвечает: не учи мать канцелярией пользоваться, подарили — пишу. Вещь полезная, не скатывается. Последнее только что явно не подтвердилось, но спорить из-за карандаша уже нет сил.
— Благодарна тебе, милый. А имени не знаю. Как зовут?
— Никодим.
— Серьёзно спрашиваю.
— Папа с мамой так назвали.
— Странное… то есть редкое и красивое. А меня Валерия Михайловна. Можно просто Лера. Тебе, Ника, разрешаю.
Она долго пыталась затолкать испорченную страницу обратно в журнал. Лист намок, цеплялся за край. Оторвала кусочек, бросила в унитаз, спустила воду — не тонет. Ещё раз. Я предложил корзину. Она посмотрела, будто это слишком простое решение, потом всё-таки собрала бумагу и выбросила куда надо. Надела пиджак, застегнулась, вновь приняла официальный вид.
— Не скрою, понравился ты мне. Хотелось бы встречаться регулярно. По делу, конечно. Думаю, сумею быть благодарной.
«Как на торжественном собрании. Сейчас медаль вручит».
— Студент ведь? Связи кое-какие есть. Полезны будут.
«Не доверяй своим чарам. Купить хочет. Ну-ну».
— О времени контактов договоримся позже. Вот телефон.
Вручает визитку, понижает голос:
— Поодному. Сначала я, потом ты.
— Как водится.
— Если тихо, стукну.
Упорхнула. Дорогие духи тянутся шлейфом, а я остаюсь возле мокрой трубы. Минута, другая, пятая. Сигнала нет. Нет скучнее занятия, чем ждать в туалете человека, который уже, возможно, забыл, что ты существуешь. Карандаша у меня больше нет, шпаргалка измялась, в карманах два телефона на бумажках и чужая визитка. Экзамен от этого ближе не стал.
Незаметно сумрачно. Дверь открыта, входит уборщица с вёдрами. Баба Галя, хотя настоящее имя Галия Махмудовна. Кривоватые ноги, жилистая рука со шваброй, суровый и одновременно жалостливый взгляд. Смотрит, как я сижу на закрытой крышке, и качает головой.
— Загоняли совсем девки-то. С лица спал.
Чешет ногтем большую бородавку под носом, поправляет усы, лезет в карман рваного халата. Достаёт промасленный свёрток, подаёт.
— Передачку послали. Поешь, с утра небось не жрамши, сидючи здесь.
Выполнив поручение с воли, перехватывает швабру, макает в ведро, начинает драить щербатый кафель. Я разворачиваю сухой бутерброд. Есть хочется ужасно. Баба Галя ворчит: понасорили, интеллигенция хренова, Аллах побери. Велит подобрать ноги, ишь расселся. Подбираю, жую и думаю, что сидеть мне тут до смерти. Не очень приятно провести всю жизнь в сортире.
Женщины странные. Будто не разные приходят, а одна и та же, только всякий раз старше. Годы идут, она стареет, а я остаюсь молодым, с той же несчастной задачей в кармане. Наверное, так выглядит вечная подготовка к экзамену. Представляю, как ещё через двадцать лет стану седым первокурсником, а баба Галя всё будет мыть пол и приносить передачки.
Закончила, оперлась на черенок.
— Подкрепился, хахаль?
— Ага. Спасибо, баба Галя.
— Спасибо мало. Теперь давай меня сменяй. Тоже отдохнуть хочу. Швабра приелась, сил нет, а вас тут всё больше.
Протягивает инструмент. Я отступаю, она идёт следом. Говорит, сейчас выдаст халат, останусь до конца смены, а потом до понедельника: всё равно учёбу прогуливаю. Расстёгивает засаленный халат, хочет набросить поверх моей рубашки. На подоле розовые пятна от хлорки. Швабра приближается, ведро гремит, дверь почему-то снова оказывается заперта. Я кричу диким голосом, мечусь на унитазе и… просыпаюсь!
Возле умывальников гремели ведра и кто-то голосом Галии Махмудовны покрикивал:
— Вот, здеся течет… Я уж замаялась подтирать…
— Да, — отвечал мужской голос, — тут варить надо. Без сварки никак не обойтись, верно, Федя?
— Правильно, — подтвердил еще один голос, — наливай. Баба Галя, стаканы помыла?
— Может, тебе еще фужеры достать? Не барин, авось не сдохнешь.
— Тоже верно. От этого ни одна бактерия не выживет, окромя нас…
Через некоторое время неизвестные подчиненные Валерии Михайловны принялись стучать по трубам чем-то металлическим.
— Сегодня варить не будем, сегодня короткий день, а завтра — выходной. Так что с понедельника и начнем.
— Дак затопит ведь до понедельника-то.
— Не затопит. Счас мы стояк перекроем, туалет запрем, а в понедельник с утречка сделаем на свежую голову…
Я заметался в кабине, как хорек, запертый в курятнике.
Нет, до понедельника мне не выжить. Оставалось одно — выйти и сдаться! Пусть сообщают родителям, в институт — не погибать же, в конце концов, в этом сортире! Впрочем… Выход, кажется, есть. Надо только собраться и, как говорят актеры, войти в образ. И я вошел… Достал из кармана записную книжку, вытащил ручку, придал лицу соответствующее казенное выражение. И, деловито повторяя:
— Так, так, вот значит, как… — двинулся к двери. — Там все в порядке, — это были первые мои слова на воле. — Трубы отопления не текут, не дымят…
Стаканы застыли в руках изумленных слесарей, усы под носом Галии Махмудовны поднялись торчком. Надо было развивать успех. И я развил:
— А на других этажах отопление в норме?
— Э-э-э, — сказала баба Галя, — кажись, в порядке… А вы кто же будете?
— Я из котлонадзора, инспектор, так сказать… Проверяем готовность систем к зимним условиям.
— Да еще лето, пади…
— Готовь сани летом, — пошутил я, кисло улыбаясь. — Котел-то у вас где? В подвале?
— У нас центральное отопление, — ответила баба Галя, ковыряя бородавку возле носа. — Нету никакого котла вовсе…
— Нет, так нет. Нашим легче, — сказал я, что-то записывая. — Тогда подскажите, товарищ, как мне найти замдиректора по АХЧ? Надо бы документы оформить…
— Так вы к нашей Кавалерии Михайловне?.. Она у нас главная по АХоЧу.
— Я счас ее видел, — сказал слесарь Федя. — Поскакала по коридору, точно ей кто завинтил с зада.
— Ейный кабинет на первом этаже. Счас покажу… — Уборщица поплелась за мной на лестницу, где и состоялось наше прощание.
Коротко поблагодарив бабу Галю за сотрудничество, косясь на швабру, зажатую в ее руках, я чинно затрусил по коридору.
— Ишь ты, инспектор… а сам молодой такой, — летели мне в спину бабыгалины напутствия. — И откуда только взялся? Ай через окно залез?
— Они нынче шустрые, — засмеялся Федя. — Наливай…
Я шел по улицам, залитым летним солнцем. Вдыхал аромат омытых дождем деревьев, цветов на клумбах и радовался, радовался обретенной свободе!
Да, дорогие друзья, жизнь, в конечном счете, невиданно прекрасная штука!