Холостяк
Как бегут года! Вспоминаю Алену. Так хорошо ее помню, будто разошлись прошлым летом. Когда я познакомился с ней, ей было ровно восемнадцать. Мы прожили вместе два года. Получается, что ее нет со мной уже около трех лет!
Алёна! Часто вспоминая подробности встреч, продолжаю удивляться: как могла она быть со мной так самозабвенна и восторженна, не любя? Два года стремилась ко мне, сама звонила, когда выдавался свободный вечер. Почти всё свободное время проводили вместе. У меня в памяти остались её объятия, поцелуи, привычка засыпать, положив ладонь мне на плечо. Рассудочность в такие дни таяла, как воск на огне. Я приходил в восторг от сознания, что ей хорошо. И совершенно не умел спрашивать, хорошо ли ей на самом деле или я опять принимаю собственную уверенность за её ответ. Иногда кажется, что вспомнил всё до последней мелочи. Потом вдруг обнаруживается простое: не помню, чего она хотела в тот день, о чём говорила по дороге, почему замолчала за ужином. Помню только собственную радость и то, как удобно она в неё вписывалась. Алёна могла бы рассказать совсем другую историю тех же двух лет. Я представляю её голос и немедленно начинаю спорить, хотя она давно ничего мне не доказывает. Может, поэтому воспоминания так хорошо сохранились: я всё время возвращаюсь в них, переставляю акценты, ищу фразу, после которой она всё-таки останется. А потом снова слышу короткое: не люблю.
«Я не люблю тебя. Зачем продолжать?» — сказала она спустя два года нашей совместной жизни. Оскорбленное самолюбие бросило мне кровь в голову: «Ну так давай расстанемся!» Странно, но на глазах у нее все же выступили слезы. Может она надеялась, что я, как прежде, начну убеждать ее в своей любви. Глаза ее набухли от слез, она сняла с пальца подаренное мною золотое колечко. И мы разошлись в разные стороны.
В суете будней, среди житейских забот не замечаешь времени… Ум, физические силы направлены к достижению различных целей. Но так хитро устроен мозг, что эту боль — боль одиночества — он может обнажить в сердце в любую минуту. Бывает, едешь в трамвае, сидишь у окошка, разглядываешь прохожих и вдруг…
Алена! Неужели я не увижу тебя среди прохожих! Ведь мы живем в одном городе. Ну, и что бы я ей сказал? Я бы… я бы заглянул в глаза: Алена, будь снова моей. Ты мне нужна! Ведь тебе было так хорошо со мной!
Услужливая память начинает прокручивать сцены, словно виденные когда-то в кино, в цвете, с голосами. Летний день, двое молодых людей едут в автобусе на окраину. Люди потеют, у Алёны на лбу капельки пота. Держусь за поручень, она за мою руку. Солнце печёт сквозь окна, тошнотворный запах скученности висит в воздухе. Едем на пустую квартиру, чтобы наконец побыть вдвоём. Я украдкой гляжу на неё: устала, блузка помялась, прядь прилипла к виску. Вместо раздражения испытываю нежность. До сих пор могу вспомнить каждую остановку, хотя саму дорогу давно перестал замечать. Алёна спрашивала, сколько осталось, я отвечал: скоро, уже скоро. Так и жили — будто главное обязательно начнётся после следующей остановки.
Входим, снимаем туфли. Прохлада, полумрак. Алёна у зеркала поправляет волосы. Я подошёл, обнял, поцеловал в шею. Она высвободилась: сначала хочет умыться. Отпустил, остался ждать. В памяти теперь удобнее было бы оставить только поцелуй, но я помню и собственную досаду от этих нескольких минут. Потом она позвала на кухню: оказалось, в кране почти нет воды. Мы по очереди пытались повернуть тугой вентиль, брызнули друг на друга, расхохотались. На мне рубашка с галстуком, на полу снятые туфли. Я запутался в них, поскакал через коридор к ванной, придерживая мокрый рукав. Алёна, прислонившись плечом к стене, смеялась. Молодой мужчина с видом серьёзнейшего делового человека пытается победить собственную обувь — действительно зрелище. Позже остались вдвоём; всё, что принадлежало только нам, пусть и останется за этой дверью.
Однажды повёз её за город. Тёплым вечером гуляли по берегу моря, вдыхали йодистый аромат. Она держалась за мою руку, иногда прижималась плечом. Большие сосны отбрасывали жутковатые тени, взморье пугало безлюдной тишиной. Вернулись в машину. Я сел за руль, потянулся к ней, мы поцеловались и неловко столкнулись лбами. Пространства мало, руль мешает, она смеётся. Я попробовал устроиться удобнее, нажал локтем на сигнал. Резкий звук разнёсся над берегом, и мы оба замерли, словно нас поймали. В темноте не видел её глаз, только слышал дыхание, которое постепенно переходило в смех. Алёна сказала, что романтический герой из меня получился шумный. Открыли окна, посидели молча. Её ладонь лежала поверх моей, где-то за соснами плескалась вода. Мне казалось, что безмерная нежность, охватившая меня, обязательно означает то же самое и для неё. Разве стал бы я тогда проверять? Я ведь так боялся услышать ответ.
Алена! Когда мы проводили время вместе, гуляя по улицам города, то почему-то ссорились по пустякам. Ты так быстро раздражалась! Я тоже не уступал. Почему я вызывал в тебе раздражение? Ты делала мне много замечаний — не так говоришь, не так смотришь, не так ходишь. Ты хотела, чтобы я стал лучше? Чтоб я стал таким, каким ты хотела бы меня видеть? Но я был не в состоянии переделать себя. А ты не смогла мне этого простить.
Когда её родители уехали, Алёна предложила пожить у неё три дня. Разместились на широкой родительской тахте. «Люблю простор», — сказала и легла по диагонали. То ли родные стены ободряли, то ли радовала возможность почти семейной жизни без перерыва, но вся светилась. Ночью долго разговаривали, утром завтракали, гуляли по парку. Обед с вином, ленивый день дома. Я уже утомился от непрерывной близости не телом, а вниманием: оказывается, рядом с любимым человеком тоже хочется иногда просто помолчать. Признаться в этом казалось страшным, будто сразу разрушу праздник. Она листала журнал, звала посмотреть фотографию, я отвечал не к месту. Потом решил взбодрить её шуткой, толкнул подушку, задел локоть. Алёна вскрикнула, соскочила с тахты. «Специально?» Я божился, что нечаянно. Она смотрела с конфузией и упрёком. На первый взгляд пустяк, но настроение испортилось мгновенно. Мы слишком старались изображать счастье без единой неловкости, поэтому любая неловкость становилась почти обвинением.
Оделись, поехали в ресторан, вернулись ближе к часу ночи. В проветренной спальне свежо. Расставили по вазам цветы, будто и не было напряжённого дня. Я подошёл, хотел повернуть её к себе. Не поворачивалась, смотрела на букет. Спросил, всё ли ещё сердится. Покачала головой, затем сама обернулась и обняла. От облегчения я задрожал: вот, всё хорошо, ни о чём не надо говорить. Мы поцеловались. Дальнейший вечер остался нашим, без зрителей и подробностей. Теперь думаю: мне слишком нравилось считать любое примирение окончательным. Утром просыпался уверенный, что вчерашняя трудность исчезла, а Алёна могла помнить её иначе. Цветы несколько дней стояли на столе, потом она выбросила их первой. Я даже на это обиделся, будто сухие лепестки должны были хранить доказательство счастья.
Однажды, спустя почти год после нашего расставания, я не выдержал, позвонил ей на работу и договорился о встрече. Был холодный, ветреный вечер и, как назло, мы долго не могли попасть ни в какое кафе. Мы ходили по городу уже около часа в поисках пристанища, продрогли и она несколько раз уже порывалась уйти. Я объяснил, что мне нужно сказать ей что-то важное, но я не могу сделать этого на улице. Глупейшая ситуация! Она снизошла до терпения. Наконец мы заскочили в кафе, заказали кофе и коньяк.
Я смотрел на нее и не узнавал. Фигурка стала даже еще лучше, но глаза — неискренние уже, бегающие глаза. Это не она, не моя Алена. Мы пили горячий кофе. Я стал расспрашивать ее о ее жизни. С кем она живет сейчас? «Ни с кем». Были ли у нее мужчины в последнее время? Некрасивая улыбка обезобразила ее рот: «Да. Был один». Ну, и как? «Я была с ним счастлива». Ревность стальными когтями сковала мое сердце. «Почему же теперь ты одна? Почему не живешь с ним?» «Жизнь — сложная штука», — и она опять засмеялась таким противным неискренним смехом. Я видел перед собой чужого человека, но, надеясь переубедить реальность, сделал еще одну попытку: «Вернись ко мне! Ты мне нужна!» Она холодно посмотрела на меня и сказала: «Зачем? Я никогда не любила тебя. А жить рядом, не любя, может быть смогла бы, но пока не хочу». «Не любила, никогда не любила», — повторял я как оглушенный, и залпом пил свой коньяк. Она удивленно сказала: «Ой, ты так побледнел!» И заторопилась на выход, видно боясь, что я затею прямо за столом скандал. Но я был просто оглушен, контужен. Мне не было смысла затевать скандал, потому что не было возможности вернуть ее к себе, вернуть наше прошлое.
Я тоже не ангел. Сколько у меня было женщин? Однажды, в подвыпившей компании, когда мужчины начали хвалиться своими победами над женщинами, я тоже напряг память и попытался пересчитать. В конце второго десятка стал повторяться и запутался. А чем старше я становлюсь, тем больше меня гнетут угрызения совести. Я всегда считал себя однолюбом, но почему-то не мог задерживаться рядом с одной женщиной длительное время. От нескольких дней до нескольких месяцев, а потом я искал оправдание для разрыва. Я находил каждый раз веские основания. Но чем старше я становлюсь, тем чаще вспоминаю во сне знакомые заплаканные женские лица.
Наверное, мне хотелось считать справедливым, чтобы каждый человек хотя бы однажды стал для другого первым и единственным. Я придумывал для этого почти арифметическое объяснение: раз мужчин и женщин примерно поровну, значит, каждому положено своё неповторимое счастье. А потом начал понимать, что удобная арифметика помогает только мне. Человек не получает права на другого от того, что раньше его встретил. И всё же чувство вины осталось. Ещё три раза, если не вспоминать об Алёне, проходил я похожий Рубикон: позволял поверить в будущее, к которому сам не был готов. Что мог бы сказать в оправдание? Что тогда всё казалось проще? Казалось, но именно мне, а не тем, кто потом плакал.
Первый раз это случилось, когда мне было 23 года. Я был свеж, бодр, энергичен. Я шел по весеннему городу в кожаном пальто и с солидным дипломатом — спешил по делам. И вдруг у витрины магазина увидел очаровательную прилично одетую блондинку. Лунообразное лицо, маленький ротик и огромные голубые глаза. Я не мог пройти мимо. Я подошел к ней. В те годы я был напорист и обаятелен. В коротком непринужденном разговоре я узнал, что она из Крыма, приехала в отпуск посмотреть наш город, остановилась в гостинице «Интурист». Я выразил желание стать в этот вечер ее гидом. Договорились, что я пойду в 19.00 к ней в номер, и мы отправимся бродить по городу.
Бродить почти не пришлось. Вечером я пришёл к ней в номер, в дипломате бутылка хорошего вина и конфеты. Она хотела гулять, я стал уговаривать остаться. От вина отказалась, пришлось убрать бутылку. Позже сказала, что мне пора. Я снова принялся убеждать ласковой речью, читал стихи, говорил всякие всякости, пока наконец не услышал: «Нет, сегодня уходи». Ушёл. В памяти долго рассказывал себе этот вечер иначе: как удачное знакомство, которому просто помешало время. Не хотелось признавать, сколько места занимало моё желание настоять.
На следующий день всё-таки гуляли. Она сама позвонила, спросила, не передумал ли быть гидом. Я показал город, на этот раз не предлагая заменить его гостиничным номером. Возле набережной она взяла меня под руку. Разговор оказался гораздо легче, чем вчера: не нужно каждую её фразу превращать в ступень к собственной цели. Вечером сидели в холле, потом поднялись пить чай. Она рассказала о Крыме, о работе, о том, как впервые приехала одна так далеко. Я слушал, иногда действительно слушал, а не ждал своей очереди говорить. Позже спросил, можно ли поцеловать. Кивнула. На этом подробности того вечера для постороннего и заканчиваются. Я остался до утра по её просьбе, совершенно уверенный, что несколько счастливых часов уже объяснили нам всё друг о друге. Как легко в двадцать три года перепутать взаимную симпатию с готовой судьбой.
Заснули под утро, поднялись ближе к полудню, помятые, но весёлые. На стуле лежала раскрытая записная книжка: она составила целый список мест, которые хотела увидеть, и пока не побывала почти нигде. Я предложил наконец выполнить обещание гида. Она засмеялась: «Теперь уже важно, чтобы ты не сбежал». Прильнула, поцеловала долго и нежно. Я ответил что-то уверенное. Тогда казалось, что искренность сегодняшнего обещания снимает всякую ответственность за завтрашний день.
Сколько я был с ней знаком? Она пробыла в моем городе четыре дня, все вечера стали праздниками нашей близости. Потом она писала мне письма, я отвечал ей короче, но тоже регулярно. Она не ставила мне вопрос о женитьбе. А я не мог на это решиться. Своего жилья я не имел (жил вместе с родителями), зарплаты инженера не хватало даже для меня. Я был совершеннолетним, имел специальность и работу, но не мог считать себя самостоятельным. Постепенно наша переписка затихла. Ее последнее письмо было закапано. Она писала, что плачет и не видит возможности избежать разрыва, ей горько, что я такой нерешительный, но она никого не винит.
Алена! Может моя мука по тебе это мой крест за женщин, которых я оставил когда-то.
Второй раз это случилось при посредстве родственников. «Хватит тебе бегать в холостяках, женись!» — говорили мне знакомые родственники. «Я не против, найдите невесту», — отвечал я спокойно и искренне верил, что хочу жениться. Однажды на одном семейном вечере мне указали на 18-летнюю девушку. После ужина я предложил ей погулять по парку. Во время прогулки выяснилось, что ей уже нарассказали про меня много хороших вещей и рекомендовали как будущего мужа. Мы весело обсудили эту тему и к концу прогулки уже несколько раз поцеловались. Чтобы продолжить положенные жениху ухаживания, я предложил ей на следующий день прийти ко мне домой. Она была студенткой и, сбежав с последних занятий, пришла ко мне в полдень. Родители мои работали до вечера. Я в это время имел сменную работу и поэтому находился дома.
Она вошла ко мне домой. Рекомендации родственников сделали своё дело: уже мысленно считала себя невестой, а я не торопился это уточнять. Обнял, поцеловал, называл любимой. Она смущалась, потом спросила, всерьёз ли всё это. «Конечно», — ответил, не подумав, что именно подтверждаю. Дальше остались вдвоём, без откровенных подробностей для этой исповеди. Позже пили шампанское из холодильника, строили планы. Она говорила о будущем уверенно, а я соглашался с каждой отдельной мелочью, избегая единственного прямого вопроса: когда поженимся. Теперь трудно отделить то, что действительно обещал, от того, что позволял ей додумать.
Жил с ней почти полгода. Встречались, таясь от родителей, урывками. Между нами было много нежности, поцелуев, вечеров вдвоём. Но чем больше узнавал, тем тяжелее становилась мысль о свадьбе. Она славная, порядочная молодая женщина, только характер я называл унылым и безвольным. Теперь не уверен, видел ли её настоящую или просто искал удобное основание уйти. Мне было тяжело подолгу рядом, её пессимизм угнетал. Испытывал угрызения совести: ведь она прямо повторяла, что верит в нашу будущую семью. Я не возражал, когда это было удобно. Однажды решился сказать, что расстаёмся. Она заплакала. Убеждал, что так лучше для обоих. Как ловко слово «оба» скрывает решение, принятое только одним. Она не отвечала, плакала навзрыд, а я продолжал говорить, потому что молчание казалось ещё страшнее.
Потом мне рассказали, что целый год она жила, как во сне. Еще через год однокурсник сделал ей предложение. Она стала чужой женой, и больше я ничего не слышал о ней.
По ночам меня часто преследует один и тот же сон. Я вижу шеренгу женщин, с которыми я жил. Они выстраиваются в ряд в хронологическом порядке, и, следуя от одной к другой, я всматриваюсь в их заплаканные лица, стараюсь вспомнить их имена, вспомнить что-то хорошее в наших отношениях — то, что стало бы им утешением, а мне прощением.
В третий раз поддался слабости не случайно. Находился в долгой командировке, снимал комнату в двухкомнатной квартире. Во второй жила взрослая работающая девушка. Полмесяца почти не были знакомы: смены разные, двери закрыты. В выходной я сильно подвыпил в компании. Вернулся, лёг. Утром проснулся раньше от жажды, пошёл за водой. Дверь соседки открыта, она лежала с открытыми глазами. Поздоровался, улыбнулась. Я шагнул внутрь, сел на край стула, стал жаловаться на холод и одиночество. Потом попробовал приблизиться. Она сразу сказала, что не хочет никаких прикосновений. Я отступил, но не ушёл. Бормотал что-то про дружбу, про то, как трудно одному в чужом городе. Она слушала, потом предложила чай на кухне. Вот так и началось наше сближение: не с взаимного восторга, а с её готовности пожалеть человека, который сам отлично умел себя жалеть. До конца командировки часто проводили вечера вместе. Готовили, разговаривали, ходили за покупками. Я однажды обронил: «Когда-нибудь надо жениться. Ты славная». Не предложение, конечно. Я потом много раз убеждал себя, что это не было предложением. Но видел, как она услышала. Стала ждать меня с работы, советоваться о вещах, которые раньше решала сама. А я не ощущал восхищения, даже влюблённости. Всё шло обыденно. Её покладистость называл посредственностью, собственную привычку пользоваться этой покладистостью не называл никак. «Что же мне всю жизнь теперь маяться из-за минутной слабости?» — думал со страхом, хотя слабость состояла прежде всего в том, что не говорил правды. Она привыкла за два месяца, рассчитывала на что-то, может, любила. Никогда не обсуждали прямо. Несколько раз она начинала разговор о моём отъезде. Я отвечал, что ещё рано, времени достаточно. День отъезда приближался, и чем меньше оставалось времени, тем старательнее я делал вид, что ничего не происходит. Она уже всё поняла: ходила сердитая, глаза припухшие, видно, плакала ночами. Я всё равно молчал. Наконец собрал вещи, зашёл проститься. Увидев сумку, она громко заплакала, упала на кровать, содрогаясь всем телом. Стоял в дверях и искал слова, которыми можно облегчить прежде всего собственный выход. Не нашёл. Сказал, что напишу. Вышел и улетел из этого города. Письмо начал в тот же вечер, затем отложил, потом ещё раз. Так и не отправил. Теперь могу подробно объяснить каждую причину нерешительности, но ни одна не делает её ожидание короче.
Однажды, когда я вновь увидел во сне шеренгу знакомых женщин, мне подумалось: «Почему же они все в этой шеренге занимают одинаковые места? Встречаю здесь тех, с кем жил месяцы. Пусть те, с кем ты жил дольше, вытянут руки и займут большие места». И вот я вновь иду вдоль шеренги многие стоят с опущенными руками, другие вытянули их на уровне плеч… Алена! Ты тоже здесь! Сколько же тебе отвела места моя израненная память? Нет, тебе не хватит длины вытянутой руки? Я же… люблю тебя! До сих пор. Люблю…, зная, что никогда не смогу тебя вернуть.
На одном дыхании написал я свою исповедь. Несколько раз порывался искривить, приукрасить свои действия — даже перед своей совестью бывает иногда горько сознаться в содеянном. Но все же я без утайки изложил здесь сокровенную часть своей жизни. Так негодяй ли я? Были же многие женщины счастливы со мной? Но чем старше я становлюсь, тем чаще вижу во сне знакомые заплаканные женские лица.