Рассказы

До её прихода кассету решил не смотреть. Для тех, кто не понял, о чём речь, советую прочитать начало рассказа «Даша»: иначе моё поведение покажется совсем бессмысленным. Впрочем, и со всеми объяснениями оно было не слишком разумным. Я метался по квартире. Значит так: придёт, поболтаем, попьём чай... Но стоило вспомнить запись, как обычный план начинал казаться недостаточным. Короче, решил действовать по обстановке, а пока занялся столом. При этом толком не сформулировал даже для себя, зачем её позвал. Вот что с людьми делает самоуверенное любопытство.

Когда раздался звонок, сердце у меня ёкнуло. Открыл дверь. С одной стороны, передо мной была та же Дашка, которая привычно хихикнула, переступая порог: «Привет». С другой — я уже смотрел на неё сквозь чужой вечер. Она ничего об этом не знала, а я почему-то считал, что теперь в любом её жесте есть скрытый смысл. Улыбнулась — намекает. Поправила волосы — красуется. Молчит — ждёт моего шага. Очень удобная система толкования, если заранее решил не интересоваться настоящим ответом.

Я помог снять пальто, она подошла к зеркалу и стала расчёсываться. А я пялился. Даже одета почти так же, как на кассете. «Так, не думать об этом!» — велел себе и, разумеется, продолжал. Наконец Даша повернулась, ожидая приглашения пройти дальше. Очнулся я от её взгляда: с тобой всё в порядке? Большие глаза стали ещё больше, на лице застыло такое удивление, словно это я пришёл к ней домой и забыл объяснить зачем. Пришлось изобразить обычную улыбку. Получилось, судя по её выражению, не слишком убедительно.

— Давай не на кухне, а в комнате. Там удобнее.

— Удобнее что? — пошутила Даша.

— Всё, что захочешь.

Она скромно заулыбалась, я ещё добавил какую-то глупость. Вышло как обычно: мы и раньше перебрасывались подобными шуточками. Только я теперь придавал им гораздо больше значения, чем они заслуживали. Даша предложила помочь перенести чашки, стала спрашивать, с чем будем пить чай. Хотелось ответить загадочно, чтобы она сама догадалась о кассете. Вместо этого я начал интриговать угощением: такого, мол, ещё не пробовала. Вытащил самые обычные конфеты. Даша сказала, что если они умеют разговаривать, это действительно новое. Я почему-то страшно обрадовался её шутке.

Устроились на подушках возле дивана. Даша сидела, подобрав ноги, опиралась рукой о край. Между нами чайник, конфеты, прочие вкусности. Разговор потёк об университете, знакомых, ближайших занятиях. Я отвечал невпопад. Она рассказывала про трудный зачёт, а мне мерещилось, будто вот-вот упомянет Вову или Гену. Когда не упоминала, я сам пытался подвести тему и каждый раз сворачивал: боялся показаться слишком осведомлённым. В результате мы обсудили половину факультета, почти не коснувшись тех троих. Даша, конечно, понятия не имела, какой сложный разговор я веду у себя в голове одновременно с обычным.

На улице была зима, она постепенно согрелась и расслабилась. Играла волосами, откидывалась на подушки, зевнула. Сказала, что после дороги хорошо сидеть в тепле и никуда не торопиться. Я услышал в этом приглашение продолжать вечер, хотя дальше чая она ничего не предлагала. Задумался, чем ещё угостить, и вспомнил, что дома есть кофе и коньяк. Тут же придумал напитку название. Мне казалось, таинственность обязательно сделает меня интереснее. На деле от неё было только труднее говорить прямо.

— Чай допила? Может, коктейль?

— А какой?

— «Камин».

— Почему так называется?

— Потому что пьёшь, согреваешься, представляешь, как трещат дрова, закутываешься в тёплое одеяло и думаешь о чём-нибудь хорошем.

Даша закатила глаза и расплылась в улыбке. Идея понравилась. Она стала расспрашивать, как его делать, из чего, помочь ли. Я объявил рецепт секретом фирмы и пошёл на кухню. Уже взял бутылку, когда она крикнула вслед: «А коньяк там есть?» Пришлось ответить. Даша сказала, что крепкого не хочет, её быстро клонит в сон. Я было решил пошутить, потом всё-таки поставил бутылку обратно. Сделал кофе со сладкой добавкой, без алкоголя. Никакого секрета там не осталось. Зато Даша, узнав состав, не стала гадать, чем я решил её угощать.

В комнату вернулся с двумя стаканами. Она театрально вздохнула: заждалась, значит. С любопытством посмотрела и спросила, как это пить. Я сказал: губами. Она ответила, что вообще-то думала о трубочке. Пришлось объяснить, что напиток горячий. Мы опять засмеялись. Странно: самые простые слова давались легче всего. Стоило придумать скрытый смысл, как я начинал изображать человека из чужого фильма. Даша сделала маленький глоток, одобрительно кивнула, обхватила стакан ладонями. Сказала, что настоящего камина всё-таки не хватает. Я показал на телевизор: могу включить изображение огня. Тут же пожалел, что вообще упомянул экран.

Она заметила, что я замолчал, и спросила, не устал ли. Я ответил: нет, просто думаю. В комнате стало тихо, слышно было, как на кухне остывает чайник. Даша сидела рядом, прижав к себе тёплый стакан, смотрела куда-то перед собой и улыбалась. Я тоже устроился удобнее, положил руку на край дивана за её спиной. Она не отодвинулась, наоборот, повернулась ко мне. Мы опять заговорили, теперь уже без скачков с одной темы на другую. Оказалось, она давно хотела спросить про одну нашу давнюю поездку на природу. Я помнил оттуда совершенно другие вещи. Даша удивлялась: как же можно забыть, что мы тогда весь вечер сидели рядом?

— Ну как, чувствуешь камин? — спросил я, когда она допила.

— У себя внутри — да. А ты ещё что-то тёплое обещал.

Я предложил плед. Она сказала, что пока не надо, и подвинулась ближе. Мы сидели на полу, облокотившись на диван, почти соприкасаясь плечами. Тут бы и сказать о записи. Но мне уже совсем не хотелось портить разговор. Я спросил, можно ли её обнять. Даша посмотрела с удивлением, потом кивнула и сама положила голову мне на плечо. Волосы щекотали щёку, я боялся пошевелиться. Она тихо рассмеялась: «Ты чего такой деревянный?» Я сказал, что тренируюсь быть удобной мебелью. Ответ явно вышел глупый, зато скованность немного прошла.

Какое-то время сидели молча. Я провёл ладонью по её волосам, Даша подняла голову. В двадцати сантиметрах было знакомое лицо, только теперь мне никак не удавалось придумать привычную шутку. Я наклонился, остановился, она сама сократила оставшееся расстояние. Поцелуй получился короткий, почти робкий. Потом Даша посмотрела в глаза, слегка смутилась и опустила взгляд. Я улыбнулся, она тоже. Впервые за весь вечер не хотелось ни сравнивать её с человеком на экране, ни угадывать продолжение. Хотелось просто посидеть рядом ещё немного.

Но ненадолго меня хватило. Я стал рассказывать, что мы могли бы тоже когда-нибудь снять маленький домашний фильм. Даша спросила: какой? Вот тут я и начал путаться. Говорил про весёлый вечер, про нашу компанию, про то, как интересно потом посмотреть со стороны. Она ответила, что сниматься не любит. Я вспомнил её улыбку в объектив и не удержался: «Да ладно, видел я, как не любишь». Даша выпрямилась. Сразу спросила, что это значит. Я отшутился, потянулся за лежавшей на столике камерой и предложил хотя бы попробовать поговорить перед объективом. Камера давно лежала у меня после общей поездки; до этой минуты я о ней даже не вспоминал.

— Нет, подожди. Не надо меня снимать.

Я ещё не включил запись, но уже успел обидеться. У других, значит, можно, а у меня нельзя? Даша попросила убрать камеру. Я положил, только продолжал допытываться. Она встала с подушки, отошла к дивану. Я тоже поднялся и зачем-то загородил ей дорогу к столику, словно разговор требовал непременно стоять на одном месте. Она сказала: «Отойди». Я отошёл. На этом всё могло закончиться, но язык у меня работал быстрее головы. Я спросил, почему надо изображать такую неприступность, если сама прекрасно знает, о чём речь.

Даша села на диван, отвернулась. Я сначала решил, что опять молча ждёт объяснений. Потом услышал всхлип. Чёрт возьми, она плакала. Тут я наконец замолчал. Подошёл, дотронулся до плеча, но она тут же отстранилась:

— Не трогай меня! Я тебе не актриса по вызову!

В голосе была настоящая злость. А меня почему-то разозлило, что виноватым оказался именно я. Ведь это она дала кассету! Удобная мысль появилась мгновенно и даже не потребовала проверки. Я взял пульт, включил запись и спросил:

— А здесь ты кто?

На экране Даша сидела между Вовой и Геной, потом повернулась к камере и улыбнулась. Она перестала плакать, подняла голову. Смотрела долго, не моргая. Волосы упали на лицо, но она не убрала их. Мне сразу стало не по себе. Я-то воображал, что сейчас предъявлю неоспоримое доказательство, после которого она признает мою правоту. Вместо этого у человека передо мной словно отняли привычную комнату. Она смотрела на знакомых людей, а сидела рядом с тем, кто без предупреждения выставил их на экран.

— Я не обманывала тебя, — выдавила она. — Просто мне с ними хорошо. Я... Ты совсем не так понял.

Она запнулась и снова опустила голову. Я выключил видак. Даша сидела на диване в свитере и джинсах, обняла колени, прижалась к ним лицом. Носки у неё были светлые, один перекрутился на пятке. Почему-то именно эта дурацкая подробность окончательно вернула меня в нашу комнату. Передо мной была не героиня тайного фильма, а знакомая девушка, которую я позвал на чай. Никто не обещал мне повторять чужой вечер. Тем более не обещал спокойно выслушивать претензии из-за того, что у меня не получилось им распорядиться.

— Даша, перестань. Я не хотел... — начал я и остановился. Она молча посмотрела, и пришлось говорить иначе. — Я зря включил. И про камеру зря. Ты сказала не надо, этого достаточно. Прости.

Она продолжала всхлипывать. Я пока боялся снова приблизиться, сел на другую подушку. Даша спросила, досмотрел ли я всё. Я сказал, что не знаю: после кухни дальше не смотрел. Она закрыла лицо ладонями. Стало ужасно любопытно, что там ещё, но на этот раз я удержался от вопроса. Принёс воды, поставил рядом. Она выпила, долго держала стакан, потом вернула. Улыбки на лице не было. Всё прежнее тепло не возвращалось от одного правильного слова, как мне хотелось бы.

— Нет, это ты меня прости, — вдруг сказала она.

— За что?

— Ну... Я же пришла, мы сидели, целовались. А потом...

— Потом ты не захотела сниматься. Это не одно и то же.

Я сказал и сам почувствовал, как странно звучит очевидная вещь после всех моих рассуждений. Даша посмотрела внимательнее, будто проверяла, не собираюсь ли я сейчас опять добавить какое-нибудь «но». Мне, честно говоря, хотелось объяснить, что и она могла бы понять моё удивление. Только это опять получилось бы требованием успокаивать меня. Поэтому я промолчал. Она спросила, давно ли кассета у меня. Рассказал с самого начала, без своих фантазий. Получилось коротко: попросил фильм, взял коробку, пришёл домой, посмотрел.

Даша сказала, что ей хотелось, чтобы у нас всё вышло иначе. Я переспросил: что именно? Она пожала плечами, потом призналась, что давно ждала от меня какого-нибудь внимания. Не дружеского приглашения на общую тусовку, а именно к ней. В тот момент я испытал удивительную смесь нежности и стыда. Оказывается, всё это время рядом происходила история, которой я не замечал, зато чужую запись разобрал с такой уверенностью. Я сказал, что она мне нравится. Даша тут же спросила, всем ли своим девушкам я это говорю. В голосе ещё оставалась обида.

— Нет. Сейчас я говорю тебе.

— Потому что кассету увидел?

Тут готового красивого ответа не нашлось. Я не хотел лгать, что всегда тайно любил её, и не мог сказать, будто запись ничего не изменила. Ответил: кассета заставила посмотреть, но за сегодняшний вечер успел увидеть гораздо больше, чем на ней. Даша поморщилась, сказала, что это звучит как заранее выученная фраза. Я признался, что фраза вышла ужасная. Она впервые за долгое время тихо засмеялась. Потом спросила, почему мы вообще так долго не можем разговаривать обыкновенными словами. Я ответил, что у меня плохой день для умных речей. С этим она согласилась немедленно.

Мы сидели рядом, уже на некотором расстоянии. Я не тянулся обнимать. Даша сама положила ладонь на мою руку, но разговор от этого не стал легче. Она вспоминала наши вечеринки, поездки, все случаи, когда оставалась рядом, а я уходил болтать с кем-то ещё. Я защищался: общался с разными людьми, это не значит, что кого-то нарочно избегал. Она отвечала, что знает. Просто иногда ждала. Тут я окончательно растерялся: приятно услышать, что нравишься, и одновременно неудобно узнавать, как долго принимал чужое внимание за нечто само собой разумеющееся.

— Слушай, я хочу спросить. Только честно, ладно?

— Ну давай.

Она опустила глаза, потом сразу подняла:

— Ты правда теперь не считаешь меня какой-то... Ну, ненормальной?

Я ответил, что нет. Не могу сказать, будто всё мне понятно. Но непонятно и ненормально — разные вещи. Даша слушала очень внимательно, будто именно здесь ждала подвоха. Я добавил, что всё равно не получил права допытываться. Она кивнула и наконец позволила приобнять себя за плечи. Мы посидели так, потом она отстранилась и сказала, что на сегодня хватит сюрпризов. Я согласился. Продолжать вечер так, словно ничего неприятного не было, она не собиралась, и я уже не пытался угадать за этим какую-нибудь игру.

Мы собрали чашки с пола. Даша настояла помочь, хотя я предложил оставить. На кухне снова заговорили о пустяках. Где лежит полотенце? Эти конфеты с орехами или без? Чайник ещё тёплый? От самых простых вопросов становилось спокойнее. Я разогрел воду, она попросила обычного чая, без всякого «Камина». Сказала это с улыбкой, но я понял намёк. Вообще в тот вечер пришлось обнаружить, сколько труда требует вещь, которую прежде считал элементарной: услышать ответ и не придумать вместо него более удобный.

Пока наливал, думал о записи. Кто снимал? Специально ли она дала кассету? Что не договорила? Вопросы никуда не делись, просто перестали казаться важнее человека передо мной. Я принёс чашки в комнату и положил пульт подальше. Даша заметила. Ничего не сказала, только подвинула коробку с кассетой к себе. Я ответил, что она, конечно, может забрать прямо сейчас. Она посмотрела на надпись «Зелёная миля» и нахмурилась. Похоже, только теперь начала понимать, как вообще всё случилось.

— Слушай, а дома у тебя кто-то есть? — вдруг спросила она.

— А ты как думаешь?

Мы невольно засмеялись: если бы кто-то был, весь этот разговор давно пришлось бы вести в другом месте. Даша сказала, что хочет умыться. Я показал ванную, предложил чистое полотенце. Она ответила: вот это помощь, от которой не откажусь. Пока её не было, я убрал со стола камеру в чехол, собрал разлетевшиеся салфетки. На экране оставалась тёмная поверхность, в которой отражалась наша комната. Без чужих людей она выглядела гораздо скучнее. Зато теперь я наконец видел собственный беспорядок.

Даша вернулась с влажными прядями у лица, села на диван и стала расчёсываться. Я устроился рядом, спросил, не слишком ли холодно после умывания. Она сказала, что нормально. В этот момент снова показалась просто знакомой Дашкой: смотрит в маленькое зеркальце, хмурится из-за непослушных волос, теряет резинку. Я нашёл её под чашкой. Она поблагодарила, я отдал. Между нами явно появилось что-то новое, только назвать это немедленно было бы опять слишком самоуверенно. Я решил задать один простой вопрос.

— Даша, мы завтра увидимся?

— Ты предлагаешь встречаться? Подожди, не отвечай. Я тебе так и не сказала одну важную вещь.

Она взяла коробку, покрутила в руках. Потом объяснила: с Вовой, Денисом и Геной знакома давно. Это не случайная компания, не способ доказать кому-то свою смелость. Ей нравится быть рядом с ними, нравится, что отношения не укладываются в привычную пару. Они знают друг друга, могут разговаривать прямо, не ревнуют напоказ. В тот вечер все согласились на запись, но только для себя. Когда попросила выключить, выключили. На этом месте она посмотрела на меня особенно внимательно. Я сказал, что понял. Она ответила, что надеется, потому что второй раз разбирать то же самое ей совсем не хочется.

— А с тобой всё по-другому. Я сама ещё не разобралась. Только не надо сейчас обещать, будто тебе сразу всё подходит.

Вот тут мне и впрямь захотелось выдать щедрое «конечно». Очень приятно выглядеть понимающим человеком. Но я вспомнил, как несколько часов назад уже успел рассердиться из-за камеры. Сказал, что не знаю, как буду относиться ко всему дальше. Знаю, что хочу увидеть её завтра. Не для продолжения записи, не для проверки собственной терпимости. Просто погулять. Даша кивнула, но улыбнулась не сразу. Ей тоже надо было подумать, нравится ли ей теперь человек, который так неудачно начал этот вечер.

Я спросил, почему она раньше ничего не рассказывала. Даша удивилась: а что именно должна была рассказывать? Мы встречались в общей компании, брали друг у друга фильмы, спорили из-за конспектов. Я ведь тоже не докладывал ей о каждом своём знакомстве. Пришлось согласиться. Но неприятное чувство оставалось: я считал нас довольно близкими и вдруг обнаружил целую сторону её жизни, к которой не имел отношения. Даша сказала, что близость бывает разной. Можно доверять человеку и всё-таки не начинать каждый разговор с перечня своих тайн. Тем более когда сам ещё не очень умеешь объяснять то, о чём говоришь.

— А они знают, что я тебя приглашаю?

— Знают, что у меня есть друзья. Я же не исчезаю между нашими встречами.

Это было сказано спокойно, даже немного устало. Я снова услышал себя со стороны и понял, что задаю вопрос так, будто у неё имеется начальство. Даша добавила: ссориться из-за того, что кому-то нравится ещё кто-нибудь, они не договорились. Но это не означает, что вообще никогда не бывает обидно. Вот о такой подробности я на кассете не подумал. На экране все улыбались, значит, по моей логике, всё было невероятно просто. Оказывается, улыбка оставалась только одной минутой из целого вечера, а вечер — одним из многих.

Я спросил про Вову: он казался мне самым уверенным. Даша пожала плечами. Уверенный на записи и уверенный вообще — не всегда один человек. Вова иногда долго не решается сказать простую вещь, Денис прячет неловкость за шутками, а тихий Гена умеет внезапно упереться так, что никого не сдвинешь. Она говорила без особого восторга, просто перечисляла знакомые черты. Я слушал и думал, что про меня сейчас, наверное, тоже нашлось бы что перечислить. Не удержался, спросил. Даша посмотрела внимательно, потом сказала: «Ты торопишься решить, что уже всё понял». Я хотел возразить, но она так выразительно подняла брови, что мы оба невольно засмеялись.

Потом она спросила, зачем я снова позвал бы её, если завтра мы погуляем и всё окажется самым обычным. Ни откровений, ни кассет, ни больших объяснений. Просто замёрзнем, зайдём куда-нибудь, поговорим об учёбе. Мне стало немного обидно: как будто я уже совсем не способен интересоваться человеком без сюрпризов. Но ведь именно такой образ за сегодняшний вечер и создал. Я ответил, что обычная прогулка меня устраивает. Даша велела не произносить это таким торжественным голосом: мы не заключаем международный договор. Тут разговор наконец перестал напоминать экзамен, на котором я никак не могу угадать правильную формулировку.

Она ещё попросила не рассказывать никому на факультете. Не потому, что стыдится своих друзей, а потому, что не хочет объясняться с людьми, которые видели один кадр или слышали чью-то версию. Я сказал, что копии не делал и не собирался. Даша кивнула. Спросила, почему я так легко произнёс «а здесь ты кто», будто нашёл улику. Я начал было опять оправдываться удивлением, потом признал: хотел, чтобы она перестала спорить со мной. Это прозвучало хуже любого объяснения. Она ответила, что именно поэтому и разозлилась. Мы замолчали, но теперь молчание хотя бы не требовалось немедленно заполнять красивыми обещаниями.

— Если бы не кассета... — произнесла она и замолчала.

— Слушай, а ты случайно её перепутала или нарочно? И кто снимал?

— Я сама хотела узнать, как она к тебе попала.

— Ты же дала. Помнишь, я «Зелёную милю» просил?

Даша задумалась, посмотрела на коробку и сказала, что перед этим кассета была у Ани. Снимала, кстати, тоже она. Вот это новость. Я-то всё время представлял за камерой кого-нибудь из парней и даже не заметил собственного предположения. Аня была их одногруппницей и давней подругой Даши. На факультете я видел её почти каждый день, только здороваться толком не научился. Теперь выяснилось, что и о ней успел составить совершенно пустое, зато уверенное мнение.

— А что, Аня тоже с вами? — спросил я, не скрывая удивления.

— По-моему, ты не всё видел, — ответила Даша и даже покраснела. — Да, она тоже с нами.

Она смутилась, я тоже не знал, куда девать взгляд. С одной стороны, кое-что прояснилось. С другой — вопросов только прибавилось. Зачем Аня перепутала коробки? По ошибке? Не заметила надпись? Или я опять собираюсь сочинить целую интригу там, где кто-то просто не посмотрел на кассету? Даша сказала, что сама спросит у неё. Мне предложила пока обойтись без расследования. Я согласился, хотя любопытство так и чесалось. Пожалуй, это была самая трудная часть разговора: оставить неизвестное неизвестным хотя бы до завтра.

— Даша, ты так и не ответила на мой вопрос.

— Давай погуляем после универа.

— Договорились.

Мы уточнили место у выхода, потому что после занятий все обычно разбегались в разные стороны. Даша сказала, что подождёт десять минут. Я ответил, что постараюсь прийти раньше, и впервые за вечер не стал превращать простую договорённость в намёк.

Она спрыгнула с дивана, поправила джинсы, убрала расчёску и кассету в сумку. Потом хихикнула, совсем как при входе, только теперь я уже не считал, что понимаю всё по одной улыбке.

— Ты меня проводишь?

— Ну конечно.

Мы шли по заснеженной улице. Через некоторое время Даша сама взяла меня под руку. Я хотел спросить ещё тысячу вещей, но начал с того, во сколько у неё завтра заканчиваются занятия. Она ответила и напомнила, что гулять придётся без камеры. Я сказал: уж как-нибудь переживу. Даша посмотрела искоса: посмотрим. А впереди было много интересного. Гораздо больше, чем я мог предположить, возвращаясь домой с чужой кассетой.