Пока родителей нет дома
Многие из вас, дорогие читатели, в детстве, наверное, не любили оставаться дома одни. Чудилось, что сейчас в окно влетит баба-яга или воры именно сегодня захотят ограбить вашу квартиру. Зато потом, когда хотелось самостоятельности, всё менялось. Вряд ли найдётся человек, который не устраивал собственный праздник, оставшись без родителей! И это относится не только к юношам. Девушки тоже любят побыть дома одни. Тут вспоминаю, как мы впервые смотрели старый фильм, который отец считал слишком тяжёлым для нашего возраста. Досмотрели только начало, потом выключили: прислушивались к каждому звуку за дверью, боялись, что вот-вот вернутся. Зато после обсуждали эти несколько минут так, будто видели целую картину. Запретное развлечение всегда казалось интереснее разрешённого.
Мы с сестрой, по идее, должны были прилагать массу усилий, спроваживая друг друга из дому, когда родители уезжали. А уезжали нечасто, зато на несколько дней. Так что даже ночевали одни. Сейчас нам по восемнадцать, мы близнецы. Поначалу, когда были поменьше, находили родительские кассеты, журналы о кино, которые они старательно прятали: наивно думали, в шкаф никогда не полезем. Вместе смотрели, спорили, кого сыграли бы сами. Но родители мало уделяли внимания разговорам о том, чего вообще хотим. Напротив, всячески тормозили: рано, не надо, займитесь учёбой. В пятнадцать я даже подозревал, что нас намерены держать дома до старости. У других вечеринки, кружки, знакомства, а у нас расписание и обещание соседки немедленно сообщить о любом госте. Мы злились, но обычно просто шли каждый к себе, не пытаясь объяснить.
В общем, всё это, отягощённое тайными просмотрами фильмов, привело к тому, что к восемнадцати пришли совершенно неопытными в самостоятельных затеях. У меня нет девушки, у сестры парня. Можете попенять: сам виноват, надо быть настойчивее. Но думаю, многие особенно удивятся, что у сестры нет парня: ей-то будто никаких усилий не надо. Хотя девушки согласятся, что не так. Говорю чисто интуитивно. А вот придумать, чем заняться вдвоём, мы умели прекрасно. Другое дело, что большинство замыслов никогда не выходило дальше разговоров на кухне. Всегда находилась причина отложить: родители рядом, соседи услышат, времени мало.
Ну вот, я закончил всё это предисловие и ввёл Вас в курс происходящего. И, как раз, три дня назад, за ужином, за столом прозвучала информация, что родители уезжают на два дня. То есть, мы снова остаемся одни. Естественно, мы с сестрой решили забить на институты, чтобы предаться любимым занятиям. Мы тщательно готовились ко дню отъезда. В основном морально. И вот этот день настал. Мы сестрой, чтобы не вызывать подозрений, отправились "учиться". На самом деле мы дошли до метро и пару часов шатались там, заходя в магазины, чтобы погреться. А потом, чтобы проверить, уехали ли родители, мы позвонили домой. Две минуты длинных гудков успокоили нас, и мы направились домой.
Радости не было предела. Достали кассеты из родительского шкафа, включили старый фильм ужасов. Тени замелькали на экране, тревожная музыка заполнила комнату. Я почувствовал, что настроение становится совершенно особенным. Похоже, сестра тоже: сидела, поджав ноги, и смотрела не отрываясь. Тут зазвонил телефон. Поставил паузу, пошёл в прихожую. По идее, уже должен вернуться из института: сегодня только две пары. Звонили родители.
— Алло, — сказал я.
— Стёп, — отозвался голос моего отца. — Ты уже дома?
— Ну да, — ответил я. — У меня же сегодня две пары. Разве ты не помнишь?
— Помню, помню, — сказал отец. — Никого там не привел?
— Кого же я приведу? — удивился я.
— Ладно, смотри у меня, — сказал отец строго. — Я приеду, у соседки спрошу.
— Когда приедешь? — похоже, я слегка взволновался.
— Как когда? — отец, похоже, не уловил моего волнения. — Завтра вечером. Мы сейчас с твоей матерью садимся на поезд. Поешь там с Ингой, не забудь.
— Конечно, — я успокоился.
— Ну, всё, — голос отца стал мягче. — Пока! Как приедем на место, я ещё раз позвоню.
— Пока, — сказал я.
Вообще, это хорошо, что они звонят, так как я всегда знаю, где они. Теперь они уже не вернуться до завтрашнего вечера, так что можно делать всё, что угодно. Только бы эта сука — соседка не заметила. Насрать ей, что ли под дверью. Хотя нет, тогда она точно это заметит.
Мы с сестрой любили смотреть кино в удобной домашней одежде. Тем более практично: можно устроиться с ногами на диване и не помять институтские вещи. Узнав, что родители садятся на поезд, я стал стаскивать свитер. Инга увидела и спросила:
— Что, уже уехали?
— Ага, — ответил я. — Можно переодеваться.
Пока натягивал футболку, Инга пошла к себе. Вернулась в домашних брюках, с золотистыми волосами, заплетёнными в длинную косу. На конце болтался старый бантик. Я спросил, откуда взяла такую древность. Ответила: из ящика, где у нас всегда лежит всё нужное вперемешку с ненужным. Попросила помочь распутать узел, который намертво затянулся. Я аккуратно отвёл косу, принялся разбираться. Несколько минут возился, пока она нетерпеливо поворачивала голову. В конце концов бантик удалось снять. Инга объявила, что теперь выглядит достаточно неофициально для нашего праздника свободы. Я засмеялся: будто кто-нибудь будет проверять. Но всё равно оглянулся на окно, за которым находилась квартира соседки. От привычки ждать чужого замечания так просто не отделаться. Мы оба это понимали и потому нарочно делали всё чуть громче обычного: двигали стулья, обсуждали фильм, спорили, какой свет оставить. От этого квартира казалась другой, хотя ни одной вещи ещё не переставили.
— Ну, что уставился? — несмотря на грубость этой фразы, она говорила шутливо. — Включай, дальше смотреть будем.
Сели на диван, запустил плёнку дальше. Через полчаса заметил: Инга следит уже не за сюжетом, а за тем, как я двигаю пальцами, повторяя ритм музыки. Спросил, в чём дело. Замялась, потом всё же решилась:
— Стёпка, а ты, — снова пауза, — ты часто придумываешь, как сам снял бы фильм?
— Ну, — настала моя очередь держать паузу, — случается. А у тебя как?
— Я-то, — теперь меньше колебалась, — почти каждую ночь перед сном. Только когда совсем устаю, сразу засыпаю. Всё представляю, как выглядит со стороны.
— А покажи мне, как ты это делаешь, — поинтересовался я.
— Хорошо, — сказала сестра. — Но тогда и ты тоже.
Мы выключили телевизор. Инга села в кресло, положила ноги на подлокотники, я напротив на стул. Решили сперва рассказать свои сцены, потом сравнить. Она предупредила, что начнёт с самого простого: человек один в комнате, за дверью шорох. Я пока ничего не предпринимал, только слушал. Инга прикрыла глаза, заговорила медленнее, и привычная гостиная сразу стала казаться чужой. Откуда-то из памяти всплыли все детские страхи, над которыми мы в начале вечера смеялись. Она замечала моё выражение лица и явно наслаждалась успехом.
— Вот, — сказала, — теперь зритель поверил. Можно двигаться дальше.
С этими словами замолчала, посмотрела на дверь. Я тоже повернулся. Конечно, там ничего не было, но получилось убедительно. Затем настала моя очередь. Я придумал историю с человеком за окном, несколько раз запутался, начал заново. Инга вздыхала нарочно громко, изображая нетерпеливого зрителя. Наконец я добрался до развязки, она вскрикнула и дёрнулась так, что нога соскочила с подлокотника. В этот момент оба рассмеялись. Минуты две смотрели друг на друга. Похоже, созревал один план на двоих. Смотреть чужие ужасы хорошо, но почему бы не попробовать сделать свои?
— А что если, — сказал я.
— Да, — ответила Инга.
— Подожди, — засмеялся я. — Я же ещё не сказал что именно.
— Но ведь хотел предложить снять настоящее кино? По-настоящему? — с надеждой спросила Инга.
— Да, — удивленно сказал я. — А как ты догадалась?
— Ну, мы же с тобой близнецы.
Решили сделать всё цивилизованно: ночью, в родительской спальне, где больше места и удобнее поставить камеру. Детали обсудили за обедом. Потом отправился за батарейками, чистой кассетой и бутылкой вина — отметить самостоятельность хотелось даже до результата.
Вернувшись, застал сестру в ванной: примеряла перед зеркалом причёску для героини. Я посоветовал оставить тонкую прядь у лица, а остальное убрать, чтобы не закрывало глаза в кадре.
— Тебе так очень пойдет, — сказал я.
Потом Инга предложила привести в порядок и меня. Возможно, хотелось почувствовать себя главным художником. Я ничего против не имел: сел, дал причесать волосы, вытерпел несколько замечаний о полной бесполезности моей расчёски. Напоследок она отступила, осмотрела результат и сказала, что теперь хотя бы похож на человека, которого можно снимать крупным планом.
До ужина опять смотрели фильм, стараясь выбрать приёмы, которые сможем повторить. Набралось довольно много, после ужина всё смешалось в головах. Начались финальные приготовления. Инга отправилась принимать душ. Я застилал родительскую кровать нашими простынями: собирались использовать красный соус вместо крови, портить хозяйское бельё не хотелось. Когда вышла, в ванную пошёл я. Побрился, вымыл голову, полностью приготовился к первой самостоятельной съёмке. Камеру поставил на стул, потом переставил: никак не находился правильный угол.
За это время Инга оделась. В комнате меня ждала шикарная героиня в короткой юбке, блузке и белых чулках. Обычные домашние вещи перестали быть просто вещами: теперь это костюм.
— Ты восхитительна, — только и смог сказать я.
Как я понял, она взяла чулки из маминого гардероба. Когда я спросил, не боится ли она их запачкать, Инга ответила, что она все равно их завтра будет стирать, так что мама ничего не заметит.
Можно начинать. Поставили рядом со светильником красную ткань, чтобы она давала отблеск, и в комнате воцарилась тревожная обстановка. Выпили немного вина, потом Инга включила магнитофон. Заиграла медленная музыка. Стали примерять движения к будущей сцене: как пройти, где остановиться, куда посмотреть. Я всё время забывал про камеру. Инга напоминала, показывала на маленький объектив, а я снова начинал смотреть прямо в него, хотя как раз этого делать не следовало.
Потянулся поправить край её костюма, но Инга остановила: сама разберётся, ты лучше светом займись. Стал двигать лампу, обнаружил, что провод короткий. Пришлось искать удлинитель. Пока искал, сестра расстегнула верхнюю пуговицу блузки, чтобы воротник лежал иначе, потом снова застегнула: не то. Я бросился было помогать советами, но велела сначала закончить со светом. От волнения ничего не получалось. То стул задену, то провод под ногой. Мы не терялись и шутили. Когда наконец всё подготовили, лица раскраснелись от смеха. Инга сказала, что если родители сейчас заглянут, они даже не поймут, за какое именно нарушение ругать первым. Я ответил: пусть сначала посмотрят готовое произведение.
— Так, а теперь подвинься ко мне, — сказала Инга.
Я сел рядом, чтобы показать, куда упадёт тень. Инга вытянула руку, будто собиралась остановить невидимого человека. Мы несколько раз повторили движение. Это был уже не обычный жест, а часть сцены, которую оба придумали. Продолжалось довольно долго, как показалось. Даже музыка перестала звучать в ушах. Потом я наконец оторвался от поиска красивого кадра и спросил, что героиня делает дальше. Оказалось, мы обсудили всё, кроме самого важного: почему она вообще остаётся в этой комнате.
Усадив Ингу на кровать, занялся расстановкой вещей. Сначала убрал со столика всё лишнее, потом вернул чашку: она должна была дрожать в руках героини. Долго переставлял её, пока сестра часто вздыхала и требовала не превращать подготовку в отдельный фильм. Но я не останавливался. Соскользнул на пол, попробовал снять снизу. Инга сказала, что так виден только край кровати. Пришлось снова подняться, признать ошибку и начать с обычного положения камеры.
Я прислушался к комнате, стараясь запомнить каждый звук. Потом принялся показывать, как герой осторожно идёт к двери. Не забывал и про скрип половиц, который только что обнаружил. Инга от этого начинала мелко дрожать, изображая страх, а потом кричала. Кричала так убедительно, что я сам несколько раз вздрагивал, хотя прекрасно знал, когда ждать.
Похоже, мы устали ещё до начала. Но Ингу это не останавливало: хотелось продолжать. Дрожащими руками стала менять батарейки. Я сдерживался, чтобы не отобрать камеру, как делал со всеми новыми вещами. Чтобы съёмка продлилась дольше, попросил подождать и выпить воды. Помогло, немного успокоились. Сначала направил объектив в пустую дверь, затем дал Инге знак входить. Через пять секунд всё было готово. Теперь можно снимать настоящий эпизод. Опершись рукой о шкаф, она осторожно сделала шаг. По сценарию должна была услышать шум, замереть, повернуться. Всё получилось легко. Я смотрел на маленький экран и никак не верил, что это наша обычная квартира: совсем другое пространство. Начал подсказывать, куда двигаться, хотя обещал молчать. Инга сразу сбилась, повернулась на голос. Пришлось остановить. Никогда прежде во мне не кипело столько деловой важности! Хотелось снять ещё ближе, затем ещё ниже. Камера упёрлась в стену. Я даже рассердился на мебель, которая мешала проникнуть в нужный угол. Почувствовав, что опять начинаю командовать, остановился и выключил запись. Инга потёрла лоб и сказала, что теперь хотя бы понимает, зачем в кино столько людей за кадром: одному всё это делать неудобно.
Руки тряслись, но было хорошо. Стал разливать воду, горлышко бутылки звенело о стакан. Инга поднялась с кровати, вытерла лоб, жадно выпила. Я тоже глотнул, почувствовал, как жарко в комнате. Мы подошли к окну, приоткрыли форточку. Теперь собственная затея казалась ещё смешнее: два взрослых человека полвечера не могут правильно пройти три шага. Но бросать не хотелось.
— Ну-с, — сказал, почувствовав, что ещё немного продержусь в роли режиссёра, — продолжим?
— Хорошо, — сказала Инга. — Только я хочу сегодня попробовать всё.
— Что значит всё? — выпив, я уже не так быстро соображал.
— Ну вот, — объясняла Инга, останавливаясь перевести дыхание, — один вариант уже снял. Мне понравилось. Надеюсь, тебе тоже.
— Да конечно, — я стал соображать, к чему она клонит.
— А теперь хочу посмотреть, как эта же сцена будет выглядеть с другой стороны.
— Что ж, — я довольно потёр подбородок. — За чем же дело стало.
Инга стала возле кровати, я перенёс камеру к противоположной стене. Там было теснее: шкаф, стул, сумка, которую забыл убрать. Но приятно обнаружить, что обычный угол квартиры вдруг превращается в совсем другое место. Я старался поймать в кадр её силуэт и оставить дверь чуть сбоку. Для этого двигал стул по несколько сантиметров, проверял, снова двигал. Когда попытался приподнять камеру выше, Инга принялась смеяться: выгляжу как человек, который чинит потолок. Но просила не останавливаться. Наконец угол оказался подходящим. Предупредил о начале. Она пошла медленно, потом резко повернулась. Тут по сценарию должна была упасть на кровать. Вскрикнула, наверное, ударилась о край. Руки подкосились, опустилась на локти. Я тут же остановил запись, подошёл. Сказала, что ничего страшного, просто не рассчитала расстояние. Чтобы соседка не решила, будто у нас беда, договорились больше не кричать так громко. Я поддержал край одеяла, чтобы не цеплялась ногой. Снова включил камеру. Теперь Инга прошла осторожнее, повернулась, села, будто силы покинули героиню. Вышло совсем иначе, но гораздо убедительнее, чем первое падение. Я перегнулся через спинку стула, посмотрел на экран и наконец понял: не обязательно повторять чужой приём буквально. Иногда свой, самый простой, работает лучше.
Вообще мучения были недолгими. Я почувствовал, что батарейка снова садится. Резко выключил, принялся менять. Пока возился, успел посмотреть, что натворил: провод тянулся через всю комнату, простыни сбились, на полу лежали коробки. Мне даже показалось, что мебель стоит не там, где была с утра. Вот теперь действительно есть что скрывать от родителей.
Успел убрать камеру, потом взял приготовленный соус. Хотел капнуть на чулок, чтобы изобразить след ранения. Может, странно, но видел такое в фильме. Теперь Инга оторвалась от подушки и села рядом. На глазах слёзы: от очередного приступа смеха.
— Я сделал тебе больно? — спросил я. — Прости.
— Да нет, — Инга заулыбалась. — Ничего. Мне все равно понравилось.
— А откуда лучше снимать? Спереди или сзади?
— Спереди, — тихо ответила Инга.
Я разлил остатки вина, и мы стали пить.
— Слушай, а зачем ты мне чулок испачкал?
— Ну, ты же все равно их завтра стирать будешь, — ответил я. — Ведь так?
— Так-то так. Но я хотела сначала попробовать этот соус, а теперь он на костюме.
— Пожалуйста, — сказал я. — В банке ещё осталось немного.
Инга взяла чистую ложку и попробовала капельку.
— Ну как? — спросил я.
— Гадость, — внезапно ответила Инга. Но, увидев смятение на моем лице, добавила. — Шучу! Вкусно, но мало.
— Не беспокойся, — успокоил её я. — Мне почему-то кажется, что у тебя ещё будет возможность попробовать. И не раз.
Прошло несколько лет. Насчет того, что я сказал "и не раз", я обманулся. После той съёмки мы с сестрой стали более раскрепощенными, смогли договориться с родителями по поводу наших взаимоотношений с противоположным полом. Как всегда, закавыка была лишь в том, кому первым начать диалог. Так что через пару месяцев у меня появилась девушка, а Инга тоже встречалась с каким-то парнем. Он оказался неплохим — несколько раз мы вчетвером пили пиво.