Моя сестра Светик
Нас у родителей было двое — моя старшая сестра Света и я, Сергей. Я довольно рано, как, впрочем, каждый стручок в моём возрасте, начал считать себя великим выдумщиком. Сначала неумело, а потом всё «профессиональней» рисовал всякие истории в тетрадках и воображал, что однажды стану знаменитым. Хотелось уже не просто показывать картинки приятелям, а сделать настоящее представление. Но вопрос был — с кем? Была у нас соседка Ленка, и этим летом я почти уговорил её сыграть королеву у нас на задворках, но не вышло: уж больно сильно её опекала родная мамуля. Да и мелюзга она ещё была, пузатая, ей бы в песочницу. Было ещё несколько попыток с одноклассницами, но и тут мимо. В голове у них, по моему тогдашнему убеждению, были только фантики да бантики. Сходить в кино, поесть мороженого, погулять по парку — пожалуйста. А когда я предлагал разыграть перед камерой сцену из собственного сочинения, мне показывали у виска и в дальнейшем старались обходить как чуму. Теперь-то я понимаю: не всякий согласится изображать говорящую табуретку. Но тогда считал их исключительно несерьёзными людьми.
Так бы я, наверно, и дальше прозябал со своими тетрадками, если бы недавно не произошло следующее. Родители уехали к тётке в деревню на выходные, а мы с сестрой остались одни. В сущности, не в первый раз. Жили мы со Светиком дружно и компании друг друга не избегали, скорей наоборот. Разумеется, у неё были подруги, у меня друзья, но не такие, за которыми в огонь и воду. Женихов-невест тоже пока не наблюдалось. Нет, многие пацаны хотели бы закадрить мою сестрёнку: она у нас красивая и невероятно стройная. Только Светик не торопилась. «Не с кем, одни уроды да козлы кругом», — говорила она, и я охотно соглашался. Мне как брату особенно нравился её добрый характер. Правда, покладистым он оставался ровно до той минуты, пока кто-нибудь не пытался распоряжаться её вещами.
По всему мы были схожими натурами и мир воспринимали одинаково. Даже играя в детстве, выстраивали себе только нам понятный мир, дополняя и подхватывая идеи друг друга. У нас там был слон, который работал начальником вокзала, король с картонной короной и ужасно важный придворный пылесос. Потом мы как бы жили в этом мире, понимая друг друга с полуслова. Если кто-нибудь за столом слишком долго разливал чай, достаточно было шепнуть «вокзал задерживается», и второй уже прятал улыбку. Родители считали, что у нас какой-то особенный семейный юмор. Они не подозревали, сколько их собственных выражений давно роздано слону, королю и пылесосу.
Вот и в тот раз смотрели телек, как обычно. Чем ещё займёшься зимним вечером на каникулах, в такой мороз? Шёл дежурный фильм, который показывают каждые три месяца. Мы смотрели его от нечего делать, без звука, сидя рядом на диване и почти засыпая. В комнате был полумрак, тепло и уютно. Я устроился у спинки, Светка завернулась в плед. На экране солидный дядька открывал рот, а сестра вдруг тоненьким голосом произнесла: «Ваше величество, пылесос опять требует отдельную квартиру». Я фыркнул. Дядька сурово нахмурился, словно именно это его и беспокоило. Мне сразу захотелось ответить за второго героя, только я не придумал ничего путного.
Потом получилось само. Светик заговорила за женщину в шляпе, я — за какого-то усатого прохожего, и через пять минут от прежнего фильма ничего не осталось. Вместо скучного расследования шёл спор о пропавшей королевской кастрюле. Мы говорили наперебой, сбивались, сердились, когда другой перехватывал персонажа. Один раз я засмеялся так, что сдвинул диванную подушку и едва не свалился на пол. Света велела вести себя тише: соседи и без того услышат наш театр. Но сама тут же выдала за усатого такого жалобного «мне положена надбавка за усы», что мы опять надолго потеряли способность разговаривать.
И тут мне пришло в голову записать это. Не просто побаловаться и забыть, а сделать маленький фильм с нашими голосами. На столе лежала камера, которую родители обычно брали в поездки. Пользоваться ею без спроса запрещали после того, как я однажды наснимал целую кассету собственных ботинок. Я потянулся к ней и остановился. Светик заметила движение, перестала дурачиться и посмотрела на меня уже серьёзно. Вроде бы совсем пустяк: включить запись, произнести несколько реплик. Но мы оба отлично помнили отцовское «даже не трогать». И от этого пустяк сразу сделался гораздо интереснее, чем следовало.
— Эй, ты что делаешь, шалунишка? А?
Таким голосом она говорила за королевского казначея, и я сперва решил, что игра продолжается. Но Света кивнула на камеру, и пришлось отвечать за себя. Я сказал, что ничего не собираюсь ломать. Просто проверю, как звучат наши голоса. Можно ведь потом всё стереть. Она посмотрела на экран, где герой в эту минуту держал длинную речь перед собранием, и сказала, что моя версия всё равно была лучше. Я воспринял это как согласие, хотя сестра ещё ничего не разрешила. Теперь я замечаю, как ловко умел тогда слышать только нужную половину фразы.
— Какие у тебя получаются голоса, Свет. Прямо настоящий театр.
Она вдруг перестала улыбаться и потянулась к лежавшей рядом тетрадке. Я знал эту толстую тетрадь в потёртой обложке, но прежде внутрь не заглядывал. Светик всегда убирала её при моём появлении. Оказалось, она тоже продолжала сочинять про наш старый мир. Только у неё это были уже не отдельные картинки, а целые разговоры. Я увидел заголовок, несколько зачёркнутых строчек и, конечно, немедленно захотел прочесть дальше. Сестра положила ладонь поперёк страницы. От этого мне стало ещё любопытнее.
— Ого! Ничего себе малыш!.. — сказала она, перелистав мою тоненькую тетрадку, которую я в ответ достал из-под стола. — Ты им даже расписание поездов придумал?
Я объяснил, что без расписания вокзал работать не может. Света спросила, почему все поезда приезжают в одно и то же время. Пришлось признаться: дальше первой страницы я расписание не разработал. Она засмеялась, потом придвинула ко мне свою тетрадь, но не отпустила. Видно было, как ей одновременно хочется показать и страшно услышать что-нибудь обидное. Я пообещал не смеяться. На всякий случай она уточнила: не смеяться над автором, над шутками смеяться как раз можно. С такими условиями я согласился немедленно.
— Только убери, пожалуйста, это. А то я так не могу.
Она указала на камеру. Я выключил её, хотя запись ещё и не включал. Светик всё равно дождалась, пока я положу аппарат на стол объективом к стене. Мы оба замерли: я от нетерпения, она от нерешительности. Прошла, наверно, минута. Потом сестра подтолкнула тетрадь ко мне и шаловливо произнесла фразу из нашей любимой детской сказки:
— Э-эй, слоник, дай мне свой хоботок!
Так у нас слон просил передать телефонную трубку. На первой странице Светиной пьесы он требовал соединить его с королём и жаловался, что пассажиры опять едут не туда. Я прочёл вслух две реплики и сразу услышал, как их надо произносить. Света потянулась включить торшер: в сумерках я путал строчки. Свет вдруг сделал всё это ужасно настоящим. Вот её тетрадь, вот мои рисунки, вот камера, которую трогать нельзя. Мы уже не просто болтали над выключенным фильмом, а сидели как два заговорщика перед большим делом. Хотелось даже говорить тише, хотя никто нас не подслушивал.
— Серёжка! Хулиган!.. — воскликнула сестра, когда я изобразил короля отцовским голосом.
Но задержалась над моей картинкой, хотя собиралась возмущаться. Король был похож на нашего папу только бровями; остальное я, разумеется, совершенно выдумал. Светик утверждала, что и папины тапочки срисованы точно. Я сказал, что это государственная обувь и всякий достойный король имеет право на такие тапочки. Она попросила дать ей карандаш, добавила к короне кривую антенну и пояснила, что теперь величество принимает только хорошие новости. Мне стало обидно за рисунок, но шутка понравилась. Так мы впервые начали переделывать друг друга не в споре, а в одном общем сочинении.
— А давай читать по ролям, хочешь?
Я пожал плечами, хотя именно об этом и мечтал.
— Что, не умеешь? Ну давай научу.
Сестрёнка села поудобнее, взяла тетрадь на колени и начала за слона. Я вступил за короля слишком громко, она остановила меня: не кричать надо, а важничать. Попробовал ещё раз. Получилось смешнее. Потом я показал, как должен говорить придворный пылесос. Тут уже Светик не согласилась: по её мнению, пылесос был старый, заслуженный и сипел. По моему — молодой карьерист, который только притворяется сломанным. Мы минут десять спорили об устройстве его характера, словно речь шла о человеке, которого оба знали с рождения.
Я потянул к себе следующую страницу. Света тут же вскочила и отняла тетрадь.
— Не, не, не... Там ещё ничего не готово.
— У меня тоже.
Она посмотрела на разбросанные рисунки и явно смягчилась. Но тетрадь держала крепко. Я уже приготовил довод, что мы всё равно теперь работаем вместе, и вдруг понял: ей не нравится, когда я просто забираю её вещи. И это было неприятное открытие, потому что я считал нас людьми, между которыми всё общее. Светик сказала, что общими могут быть персонажи, а исписанные страницы пока её. Пришлось вернуть себе руки в карманы. Она успокоилась не сразу, зато потом сама прочла следующий разговор, пропуская места, которые считала неудачными.
— Све-е-ет. Ну я тоже хочу кое-что показать.
Я вынул лист, на котором давно рисовал наш вокзал. Там были билетная касса, башня с часами и маленькая дверь, ведущая неизвестно куда. В этой двери я никак не мог разобраться: то превращал её в склад, то в тайный ход. Светик долго смотрела, потом спросила, почему у кассы нет очереди. Я ответил, что в нашем королевстве хороший порядок. Она возразила, что при хорошем порядке не понадобилось бы столько объявлений на стене. Мы опять засмеялись. После этого дверь сама собой стала входом в комнату потерянных вещей, куда начальник вокзала тайком складывал чужие неприятности.
На миг мне показалось, что с сестрой что-то не так. Она вдруг замолчала, смотрела на рисунок и будто собиралась его разорвать. Потом призналась: в тетради есть разговоры, которые она подслушала дома. Не дословно, конечно, но родители наверняка узнают себя. Особенно мама, если услышит королеву, которая ищет очки, надетые на собственную голову. Ещё там была её подруга, и учительница, и один мальчишка из школы. Никому не понравится, если мы раздадим им роли без спроса. Я сказал, что они сами смешно разговаривают. Света ответила: это ещё не значит, что они согласны стать нашим представлением.
Я видел, что она о чём-то размышляет, и как будто читал её мысли. Мы заходили дальше обычной игры. В детстве достаточно было построить дом из подушек, чтобы он стал только нашим. Теперь же хотелось записать выдуманный мир, показать его кому-нибудь и услышать: вот это здорово. Но вместе с похвалой приходили чужие вопросы. Кто придумал? На кого похоже? Почему использовали камеру? И, главное, кто разрешил? Мы тысячу раз дурачились перед родителями, ничего не боясь. А тут вдруг сами решили сделать тайну, хотя нас ещё никто ни в чём не обвинял.
— Серёж, ну я не знаю... Ты только не говори никому, ладно? Ни друзьям, никому, никому. И ни в коем случае маме с папой, я тебя прошу. Хорошо?
Я быстро закивал. Даже обиделся немного: можно подумать, я собирался бежать на лестницу и созывать народ. Мы по-родственному обнялись, словно скрепляя заговор, и просидели так несколько минут. Потом Светик сама взяла камеру со стола. Вот тут мне стало страшновато по-настоящему. Одно дело тянуться к запретной вещи, другое — увидеть, как сестра уверенно ставит её перед диваном. Она спросила, где включается запись. Я сказал, что знаю, но сперва надо проверить, нет ли на кассете чего-нибудь важного. Умным и предусмотрительным я умел быть как раз перед самой глупостью.
— Тебе нравится, когда я так говорю за слона?
— Да.
— Только не надо всё время поправлять. Я у подружки видела целый кукольный спектакль, там люди вообще друг другу не мешают. А ты каждую реплику перебиваешь. У тебя уже было что-нибудь похожее с ребятами?
— Нет. А у тебя с девчонками?
— Не-а. Так, пробовали пару раз. А чтобы записывать — первый раз. Ну, в смысле, не школьный концерт, а своё. Ты ведь один всё это придумываешь?
— Что именно?
— Ну, голоса. И рисунки.
Я покраснел. Почему-то признаться в том, что целыми вечерами разговариваю сам с собой за целое королевство, оказалось труднее, чем предъявить тетрадку. Я замотал головой: не всегда, мол, иногда просто рисую. Светик не унималась. Ей хотелось увидеть, как у меня получается сразу несколько спорящих персонажей. Она говорила, что никому не расскажет, честно-честно. Потом наклонилась и совсем как маленькая попросила:
— Давай ты мне покажешь, а? Пожалуйста, ну Серёж.
С одной стороны, мне хотелось похвастаться, с другой — вот так просто изображать перед сестрой все свои рожицы было нелепо. Я ведь мог в воображении видеть настоящего короля, а со стороны получался мальчишка, который выпячивает губу и таращит глаза. Но Светик продолжала попрошайничать. Пришлось взять со стола карандаш вместо жезла и начать. Сначала я говорил тихо, потом увлёкся. Король требовал немедленно вернуть ему кастрюлю, начальник вокзала доказывал, что она уехала по расписанию, а пылесос уверял, будто кастрюля вообще не входит в его обязанности. Сестра смеялась, прикрыв рот ладонью, и я уже не мог остановиться.
— А о чём ты думаешь, когда вот так делаешь?
— О том, что они настоящие, — пояснил я. — Иначе не получается. Нельзя всё время помнить, что это ты один болтаешь.
Света поняла, к чему я клоню, и покраснела: ей тоже хотелось показать свои роли. Она убрала плед, села прямо, взяла тетрадь и принялась читать за королеву. Сперва я услышал только мамин голос и готов был опять расхохотаться. Потом вдруг стало ясно, что королева совсем другая: важная, одинокая, сердится потому, что её никто толком не слушает. Вроде бы та же смешная сцена с очками, а мне уже хотелось, чтобы ей наконец помогли. Я даже замер, удивившись. Сестра подняла глаза и спросила, чего я уставился. Ответить сразу не получилось.
Потом я сказал, что надо оставить и смешное, и это. Она переспросила: что «это»? Я долго объяснял, пока не понял, что сам не умею назвать. Смешно, а потом почему-то жалко. Светик заявила, что именно так и задумано, хотя по лицу было видно: сама сейчас впервые услышала. Мы оба страшно загордились. Наверное, со стороны выглядели двумя дураками, которые только что изобрели театр. Но нам в тот вечер действительно казалось, будто до нас никто не пробовал разговаривать чужими голосами и замечать за шутками что-нибудь ещё.
Я осторожно попросил дать мне следующую роль. Света согласилась, но сказала не менять слова без предупреждения. Начали снова, потом ещё. Один раз я сбился и назвал королеву мамой. Мы лежали от смеха на разных концах дивана, пока не заболели животы. Камера всё это терпеливо записывала. Когда вспомнили о ней, оказалось, что настоящей сцены получилось минуты три, а остальное время два придурка шуршат страницами, спорят и хрюкают. Стирать было жалко: именно это казалось нам самым смешным. Смотреть со стороны на собственный восторг оказалось отдельным удовольствием.
— Свет, а ты ещё что-нибудь придумала?
Она замялась, не говоря ни да ни нет.
— Ну я же тебе всё рассказал, хоть мне и стыдно было. Знаешь, так нельзя, вроде как кинула.
Светик ответила, что я снова торгуюсь чужими тайнами. Но тетрадь всё-таки открыла на последних страницах. Там была история про комнату потерянных вещей. Оказалось, моя дверь на рисунке пришлась как раз к месту. Король искал не кастрюлю, а потерянный день, когда ещё не был королём и мог спокойно валяться на диване. Начальник вокзала обещал отправить его обратно, только не находил нужного билета. Пылесос всё время вмешивался и требовал навести порядок в воспоминаниях. Я спросил, чем кончается. Сестра сказала, что пока не знает, и от этого история понравилась мне ещё сильнее.
— Читай! — велел я.
— Серёж, не командуй. Я ещё сама разбираюсь.
Я замолчал, а она начала разыгрывать длинный спор. Теперь уже не смотрела на меня каждую секунду, не спрашивала, смешно ли. Только изредка поднимала глаза, проверяя, не потерял ли я нить. Мне захотелось вставить ответ короля, и она кивнула. Мы продолжили вдвоём. Когда кончились записанные слова, всё равно продолжали: она задавала вопрос, я отвечал, потом менялись. Получалось далеко не всегда, иногда оставалось только зачеркнуть целый разговор. Но мы не замечали времени. Торшер нагрелся, за окном давно стемнело, а знакомый диван стал и дворцом, и вокзалом, и той самой комнатой, в которую свалили всё потерянное.
— Светик, а что ты себе представляешь дальше?
— Серёж, не надо, я стесняюсь.
— Свет?
— Подумаешь, что я совсем дурная.
— Да ты что, никогда. Или ты мне не доверяешь?
— Доверять-то доверяю. Только такое вслух нелепо говорить.
— Светик, это же только мне, твоему слонёнку. А? Мне теперь ещё больше хочется узнать.
Она спросила, о пьесе я говорю или вообще. Я выбрал для начала «вообще». Сестра посмотрела на камеру, потом на свои страницы и призналась, что хотела бы однажды увидеть наше сочинение на настоящей сцене. Не в классе между поздравлением и раздачей грамот, а отдельно. Чтобы люди пришли именно на него. Чтобы кто-нибудь прочёл её слова и не сказал сразу: ну, милая детская фантазия. Ей пятнадцать, а с ней всё время разговаривают так, словно она ещё вчера училась держать ложку. Я заметил, что начальнику вокзала тоже никто не верит, и мы опять рассмеялись, на этот раз не очень весело.
Вообще она представляла себе большой белый занавес, свет, наши странные декорации и зрителей, которые постепенно понимают правила. Сначала смеются над пылесосом, потом начинают ждать короля. Никто не знает, что это придумали мы, и потому не делает скидку на возраст. А после представления объявляют имена. Тут сестра смущённо замолчала, будто это было самое нескромное место во всей мечте. Я сказал, что моё имя тоже надо объявить, потому что вокзал я нарисовал. Она немедленно вернула меня на землю: до объявления имён неплохо бы дописать хотя бы одну сцену без дыр.
Я спросил, а дальше? Светик стала говорить быстрее. Дальше можно сделать ещё историю, и ещё, про всю нашу страну. Слон будет путешествовать, король попытается пожить обыкновенным человеком, а пылесос, наоборот, захочет стать королём. У каждого найдётся собственная потеря. Потом она резко остановилась, словно наговорила лишнего, и минуты три сидела молча. Я уже хотел пошутить, но сестра подняла ладонь. Ей надо было подумать. Пришлось терпеливо ждать, рассматривая узор на ковре и стараясь не зашуршать страницами.
— Серёжа, мне стыдно просить тебя об этом.
— О чём, Светик?
— Поможешь мне всё это доделать? Не сегодня поиграть, а вообще.
Я тут же согласился. Она велела не обещать слишком быстро. Работа окажется скучной, придётся перечитывать, стирать, рисовать заново. А если я через три дня убегу к приятелям, она останется с недописанным вокзалом. Я ответил, что и она может убежать к подругам. Вышел небольшой спор о том, кто чаще бросает начатое. Мы припомнили друг другу недоделанную модель, заброшенный гербарий и целую зиму обещаний научиться кататься на коньках. В результате договорились попробовать, не изображая из себя людей с железной волей. Это было, пожалуй, самое разумное наше соглашение за весь вечер.
Потом мы долго играли перед камерой. Я держал рисунки, Света двигала картонного слона, которого наскоро вырезала из обложки старой папки. У него отваливался хобот, и сестра всякий раз поднимала его с таким отчаянием, что мне становилось смешно не в том месте. Мы сердились, начинали сначала, сдвигали торшер, возвращали на место диванные подушки. Один удачный кусок смотрели несколько раз. Теперь я уже не хвастался голосами: мне хотелось, чтобы получилось то, о чём говорила Светик. Она, кажется, чувствовала то же самое, хотя вслух по-прежнему больше ругала кривой хобот.
А потом она толкнула меня подушкой, я свалился на спинку дивана, и Светик торжественно объявила, что знает, чего нам не хватает. Зрителей. Не родителей, не знакомых, а совсем посторонних людей. У её подруги был знакомый кружок, где показывали короткие любительские записи. Можно отправить туда кусочек без фамилий и просто посмотреть, как отреагируют. Я сказал, что мы собирались никому не рассказывать. Сестра ответила: там ведь никто не узнает. В этом рассуждении была порядочная дыра, но я её с удовольствием не заметил. Особенно когда она добавила, что неизвестные авторы будут подписаны двумя именами, а не одним.
— Светик, если мы так будем продолжать, нас точно поймают.
— Не сдерживай себя, негодяй, ты слишком хорошо изображаешь нашего папу, — с юморком ответила она и тут же стала серьёзной. — Ладно. Папин голос переделаем.
Я хотел другого. Не маленькую запись, которую кто-нибудь посмотрит и забудет, а всё представление целиком. Пускай пока на диване, зато со всеми героями. Сестра напомнила, что нам нельзя портить камеру и тем более нельзя брать деньги из родительского конверта. Я сразу обиделся: про деньги я вообще ничего не говорил. Она объяснила, что декорации, бумага, запись и прочее не появляются из воздуха. А потом, если вдруг позовут показывать вживую, понадобятся ещё вещи. Она уже всё прикидывала, пока я воображал аплодисменты. Мне не понравилось, что препятствия появились раньше настоящего успеха.
— Серёженька, разве тебе плохо вот так? Давай пока без большого спектакля. Мы же даже конца не знаем.
Она наивно надеялась удержать нашу затею в пределах одной кассеты. Но сама уже рассказывала про знакомый кружок, зал и людей, которые умеют сделать настоящий свет. Несколько лет назад на вечеринке у её подруги ребята устроили такое представление, что хозяйке потом пришлось долго разбираться с испорченными вещами и чужими претензиями. Света тогда испугалась всей этой самодеятельности. А позже увидела у той же семьи фотографии нового спектакля. Получилось, что после неприятностей люди не бросили игру. Она долго не понимала: зачем опять лезть в то, из-за чего уже было столько ругани?
Потом страх понемногу перешёл в любопытство. Светик сама пробовала мастерить маленькие декорации и разговаривать за разных героев. Только никому не показывала. Она хотела попробовать по-настоящему, но не с теми, кто будет смеяться над ней при первой ошибке. И пока человеком, с которым не страшно было выглядеть нелепо, оставался я. Выходит, весь вечер мы шли к одному и тому же, просто я считал себя главным затейником, а сестра позволяла мне так думать. Теперь она предлагала осторожный первый шаг, а мне уже казалось, будто меня нарочно держат в прихожей перед открытой дверью.
— Ну?.. Куда отправлять? — переспросил я.
Она молчала, и я чувствовал себя использованным. Весь вечер читал, рисовал, держал эту проклятую камеру, а теперь опять «может быть». Я сказал, что не собираюсь выпрашивать разрешение на каждый звук. Светик убрала тетрадь и ответила, что тогда не надо пользоваться её пьесой. Тут я наконец заметил: передо мной не послушная старшая сестра из моего удобного описания, а упрямая пятнадцатилетняя девчонка. Она умеет сердиться ничуть не хуже меня. Пришлось остыть и спросить нормально. Мы договорились показать только готовый отрывок, без домашних шуток, по которым можно узнать родителей. Остальное пока оставить себе.
Первый отклик оказался совершенно неожиданным. Нам ответили быстро, похвалили разговоры и спросили, есть ли продолжение. Светик перечитала сообщение раза четыре. Я сразу объявил, что продолжение есть, хотя его ещё не существовало. Сестра велела не отвечать за двоих. Но отказаться уже не могла. Мы снова забрались на диван, разложили рисунки, заспорили о финале. Казалось, что нас наконец пустили туда, куда мы давно заглядывали через щель. Никто не спрашивал, сделали ли мы уроки и не пора ли убрать со стола. Спрашивали о короле и комнате потерянных вещей.
— Не передумала? — спросил я, когда она остановилась с карандашом над чистой страницей.
— Ну давай же скорей, пока я всё не забыла!
Она принялась диктовать, я записывал. Потом поменялись. От быстроты Света пропускала слова, я читал не то, что написано, и опять выходила ерунда. Но мы всё равно двигались дальше. К полуночи получилось несколько сцен. Мы съели разогретый ужин прямо среди бумажек и даже не включили звук у телевизора. Фильм давно кончился, началась другая передача, а экран служил просто пятном света. Когда наконец легли спать каждый у себя, я ещё долго слышал из-за стены, как сестра пробует голосом новую реплику.
Часа в два ночи Светик разбудила меня стуком в дверь. Она придумала конец. Я сначала ругался, потом выслушал и сам окончательно проснулся. Мы опять сели за стол, спорили, рисовали, читали вслух. Так продолжалось с перерывами почти два дня, до самого приезда родителей. Наше обещание ничего лишнего не трогать постепенно обрастало исключениями. Взяли бумагу, переставили лампу, достали старую занавеску для фона. Потом выяснилось, что кое-что надо докупить. Мы решили потратить только немного из своих сбережений. В тот момент эта оговорка казалась надёжнее любого замка.
Родители, увидев нас, перепугались: от усталости просто лица не было. Мы соврали, что простудились. Они, слава богу, ничего не заметили. Вернее, заметили беспорядок, но приняли его за обычный. Камеру мы убрали, кассету спрятали, тетрадки разнесли по комнатам. Мама принесла чай, папа велел поменьше сидеть перед телевизором. Мы послушно согласились. Только когда остались на минуту вдвоём, Светик показала мне из-под стола большой палец. Нам ответили ещё раз: отрывок хотят включить в любительскую программу.
В следующие недели стало ясно: самое смешное, что сперва у нас действительно всё выходило без денег. Слон был из старой папки, дворец — из коробки, на которую я наклеил свои рисунки. Светик гордилась этим даже больше, чем похвалой. Говорила, что настоящий выдумщик должен уметь обойтись тем, что под рукой. Я соглашался и тут же предлагал купить другую краску: наша серая корона казалась мне недостаточно королевской. Сестра возражала, что в записи цвет всё равно почти не виден. Через неделю она сама принесла блестящую бумагу. Не для короны, конечно, а для часов на вокзале. Это, по её словам, было совсем другое дело.
Постепенно мы научились великолепно объяснять друг другу, почему очередная мелочь необходима. Шнур нужен, чтобы не держать занавеску руками. Новая коробка — потому что старая гнётся. Переписать кусок надо, потому что там я кашлянул в самый неподходящий момент. Каждое объяснение отдельно было разумным. Вместе они почему-то опустошали нашу общую коробочку быстрее, чем мы успевали её пополнять. Я предложил записывать расходы. Светик записала, подвела черту и сказала, что лучше бы мы этого не делали: до черты всё выглядело не так страшно.
— Ничего, потом покажем, и нам помогут, — уверял я.
— Кто?
— Ну, взрослые. Если увидят, что хорошо получилось.
Она спросила, почему тогда не показать сейчас. И вот тут я, главный защитник большого спектакля, сразу нашёл кучу причин. Сейчас недоделано. Сейчас папа начнёт спрашивать про камеру. Сейчас мама узнает собственные слова. Надо сначала довести до конца, а потом предъявить готовое. Светик смотрела на меня с таким выражением, будто слушает самого короля, требующего выдать ему потерянный день без билета. Она даже повторила одну его реплику. Было обидно: персонаж, которого я сам придумал, вдруг оказался подозрительно на меня похож.
Показ назначили в небольшом зале. Нам объяснили, что это любительская программа, никакого заработка ждать не следует. Я, между прочим, и не ждал. Просто до того почему-то не думал об этом вовсе. Света сказала, что зато можно будет узнать, смеются ли люди в нужных местах. Мне такая награда показалась маловатой после всех расходов, но вслух я её поддержал. Мы отправили имена для программы и только потом сообразили, что по напечатанной фамилии родители узнают нас без всяких голосов. Сестра предложила сразу признаться. Я попросил подождать до выходных.
В выходные у папы было плохое настроение. Потом мама устала. Потом приехали гости. Мы оба находили удивительно удобные причины отложить разговор ещё на день. При этом дома ходили с таким независимым видом, будто нас уже приглашают на гастроли. Светик стала раздражаться, когда её просили помочь на кухне именно в тот момент, когда мы собирались читать. Я злился на друзей, потому что они не понимали, отчего я всё время занят, и не мог объяснить им, чем. У нашего секрета завёлся собственный распорядок. Остальным полагалось угадывать его, ничего о нём не зная.
Однажды сестра принесла вещи, заказанные для показа, и призналась, что заплатить пока нечем. Я сперва спросил, зачем было заказывать. Она спокойно напомнила: я сам сказал, что без них сцена развалится. Я, конечно, имел в виду как-нибудь потом, когда появятся деньги. Светик ответила, что люди этого не услышали, потому что я разговаривал с ней, а не с ними. Мы долго сидели над свёртком. Внутри лежало ровно то, о чём мы мечтали, и радоваться почему-то не получалось.
Потом я всё-таки развернул покупку. Светик сказала, что это ничего не меняет. Я знал. Но мы поставили наш вокзал, пристроили часы и попробовали сцену целиком. Получилось лучше прежнего. В самом неудачном месте сестра вдруг рассмеялась, я подхватил, и на несколько минут долг, фамилии в программе и будущий разговор куда-то исчезли. Вот так мы и научились откладывать неприятности: не отказываться от них, не решать, а просто начинать очередную репетицию. Хватало ненадолго, зато действовало безотказно.
С тех пор прошло уже три месяца. Всё это время мы со Светиком работали по пять-шесть раз на дню, как только оставались одни: то одна реплика, то рисунок, то запись. От маленького куска давно перешли к целой пьесе. И вот беда — доигрались. Сестра согласилась участвовать в показе, заказала нужные вещи, а я уверял, что деньги как-нибудь найдём. Теперь у Светика долг, дата назначена, в программе стоят наши настоящие имена, а родители по-прежнему думают, что после школы мы просто делаем уроки. Что делать, не знаем: самим разбираться или всё-таки сказать? Пока продолжаем репетировать. Я твержу, что нельзя бросать на самом интересном месте. Светик соглашается, хотя уже не так уверенно. Никто ведь не заставлял нас обещать больше, чем мы умели, и прятать от домашних каждую новую неприятность под следующей смешной репликой. Но что бы ни было, отвечать за наш вокзал теперь придётся обоим...