Порочный уик-энд
Не так просто быть матерью-одиночкой. Этот ублюдок, так называемый дружок, смылся, узнав, что я беременна. Больше никогда не видела. Надеюсь, говнюк подох. Родить в четырнадцать — не лучшее начало жизни.
Однако просто так не сдалась. С помощью семьи и друзей обустроила жизнь для себя и дочери. Замуж не вышла, серьёзных отношений не заводила. Хотела спокойно жить с ребёнком, воспитать должным образом и больше ни от кого не зависеть. Не всегда получалось, но за каждую мелочь держалась так, словно от неё зависит всё остальное.
Годы шли, Энн превратилась в красивую молодую женщину, наделённую умом и характером в равной мере. Хотя друзей полно, часто предпочитала мою компанию, праздники справляли вместе. К окончанию школы считала себя скорее моей младшей сестрой, чем дочерью. Разница в возрасте не казалась большой: я неплохо сохранилась, а она умела говорить так уверенно, что иногда приходилось напоминать, кто здесь мать. Два года назад, когда ей было восемнадцать, отношения изменились: я впервые позволила ей увидеть во мне человека, который тоже может сомневаться и пробовать новое. Сейчас смешно, но тогда это выглядело почти непозволительной слабостью.
Произошло на отдыхе. Оставался уик-энд, иногда продлевали ещё на несколько дней. Поселились в доме-фургоне друзей: небольшой, зато в живописном месте. Загорали, гуляли по берегу, забирались в ближайшие горы. Погода тёплая, солнечная. Энн сказала, что наденет новое бикини, которое ещё не показывала. Через несколько минут вышла, и я не поверила глазам: ткани, кажется, не больше почтовой марки. Она заметила моё выражение и нарочно сделала круг перед дверью.
«Ну что думаешь? Ты первая видишь». Я лишилась дара речи, потом собралась: «Оно такое узкое. Дорогуша, тебе не тесно?» — «Вовсе нет. Сейчас такие носят». — «Мне кажется, материала недостаточно для нормального купальника». Я пыталась объяснить практично: швы тонкие, завязки ненадёжные, стоит активно поплавать, и всё перекрутится. Энн выслушала с серьёзным лицом, но по глазам видела: смеётся. У меня самой был добротный старый купальник, о котором никто ничего не спрашивал именно потому, что замечать в нём было нечего.
«Да ладно, ма, правда не нравится? Совсем? Ни капельки?» — слегка насмешливо спросила.
«С таким же успехом можно обмотаться двумя ленточками, разницы не заметят», — ответила. «Когда-нибудь проверим, а сейчас хочу позагорать». Умчалась к берегу. Вечером после ужина достала бикини, спросила, не хочу ли примерить. Покачала головой: «Правда не могу. Маленькое, да и фигура не та». — «Не говори ерунду. Ты моя мать, у нас похожее телосложение, и не такая уж старая. Не ломайся, примерь, если интересно. Не понравится — уберём». Последнее добавила уже после моего взгляда. Я сказала, что посмотрю, но окончательное решение оставлю себе.
Энн бросила купальник на колени, села в другой угол фургона с журналом. Попросила не принимать его за экзамен: никто не заставляет идти в нём на пляж. От этих слов стало легче, хотя выглядело всё равно нелепо: взрослая женщина целых пять минут собирается просто взять вещь в руки.
Посмотрела на бикини, подумала: буду выглядеть неприлично. Потом на дочь, уткнувшуюся в журнал: ей-то в её годы любая шапка пристанет. Наконец решила примерить и закончить спор. Попросила выйти, она без возражений ушла к соседнему фургону за водой. Я заперла дверь, расправила купальник, долго разбиралась, где какая завязка. Показалось, что уже на этом этапе вещь рассчитана на человека смелее меня.
Переодевшись, посмотрела в зеркало. Боже Всемогущий! Непривычный фасон, совершенно другие линии, плечи кажутся шире, чем помнила. Я попыталась поправить верх, потом решила, что править нужно не вещь, а собственное испуганное выражение. Ничего ужасного не произошло. Просто привыкла видеть себя в одном и том же. За последние годы выбирала одежду прежде всего так, чтобы удобно стиралась, не мялась, не требовала раздумий. Здесь вдруг понадобилось решить, нравится ли мне самой.
Повернулась боком, потом спиной, насколько позволял тесный проход. Белые полосы незагорелой кожи резко отличались от остальных участков, смешные следы старого фасона никуда не спрятать. Мне захотелось тут же переодеться обратно. Единственное приятное: осанка оказалась не такой плохой, как воображала. Я перестала сутулиться и в первый раз за вечер рассмеялась сама над собой, без помощи Энн. Затем накинула халат, открыла дверь и позвала её.
Дочь подошла: «Фигура у тебя отличная. Я же говорила, что ничего страшного». Не стала рассматривать или поправлять, просто села рядом на складной стул.
«Всё прекрасно. Но носить точно не смогу», — сказала, показав на завязки. «Всё время буду думать, держатся ли. И вид слишком непривычный».
«Эту проблему можно решить: выберем другой фасон. А вот с причёской давно хотелось помочь», — заметила Энн и полезла в сумку за расчёской.
Тут голос прорезался: «Если собираешься делать то, что думаю, забудь. Никаких ножниц неожиданно!» Я годами подравнивала концы сама, и чужое вмешательство пугало сильнее самого бикини.
Она ответила, что без разрешения ничего не сделает, но хочет хотя бы показать вариант. «Твой шанс перестать прятаться за одним и тем же пучком. Можно просто расчесать иначе». Я согласилась на расчёску, потребовав оставить ножницы в сумке. Энн закатила глаза, однако послушалась. По-своему упрямы обе, только моя упрямость обычно выглядит осторожностью.
Она усадила перед зеркалом, велела опустить плечи. Я опёрлась локтями на колени, а дочь принялась разбирать волосы. Сначала осторожно, потом увереннее. Мы обе смотрели в маленькое зеркало, которое приходилось держать под неудобным углом. Она попросила не наклонять голову каждую секунду, иначе не поймёт, что получилось.
«Как хочешь: ровный пробор или набок?» — спросила. «Что имеешь в виду?» — «Можно строже, можно свободнее. Что предпочитаешь?» Я призналась, что профан, и попросила показать оба способа. Энн сказала: наконец нормальный ответ, а не заранее приготовленное «мне не пойдёт».
Следующие десять минут чувствовала, как разбирает привычный пучок, перекладывает пряди, закалывает и снова распускает. Иногда показывала рисунок из журнала. Я сравнивала, уверяла, что у модели совершенно другая голова. Дочь отвечала: да, и жизнь другая, поэтому копировать не собирается.
Закончив, поднялась, дала зеркало: «Посмотри на новую причёску». Была впечатлена. Лицо открыто, длинная прядь сбоку, остальные волосы собраны так легко, словно сами легли. Небольшая заколка в виде сердечка держала то, что всегда ускользало из обычных шпилек. Вид отличался от привычного настолько, что сначала искала недостатки. Потом пришлось признать: стало лучше. Не моложе, не похожей на дочь, просто аккуратнее и живее.
Сердце забилось, дыхание участилось от неожиданного волнения. «Последний штрих», — сказала Энн, поправила выбившуюся прядь и остановилась. Взгляды встретились в зеркале. Она спросила: «Так можно оставить?» Я кивнула. И поняла, что дочь действительно ждала ответа, а не просто объявляла результат. Удивительно приятно, когда спрашивают и слышат, особенно если давно сама решаешь за двоих.
Моё отношение к происходящему удивило. Нравилось, что обо мне заботятся, а не наоборот. Смущало не родство, конечно, а то, как крепко держалась за роль человека, которому помощь не нужна. Я откинулась на спинку стула, расслабилась. Энн принесла второй журнал, показала несколько вариантов одежды. Я перестала отвечать «нет» раньше, чем посмотрю. Выбрали простую вещь, которую можно найти дома, потом другую. Оказалось, чтобы изменить привычный вид, не требуется сразу покупать новый гардероб. Достаточно перестать собирать всё так, как собирала десять лет назад.
Резко хлопнула дверь: ветер. Обе подпрыгнули, потом рассмеялись. Энн стала показывать, как завязать платок, я пыталась повторить. С первого раза вышло ужасно, со второго слишком туго. Она не выдержала, обошла стул, расправила края. Я потребовала не делать за меня, а объяснять. Теперь уже она почувствовала, каково это — ждать, пока другой человек сам найдёт нужное движение. Наконец получилось. Я посмотрела на себя и неожиданно захотела выйти, хотя ещё час назад боялась даже собственного отражения.
Долго сидели рядом, переводя дыхание после нелепой возни. Энн вытирала руки от пыли, которую подняли, вытаскивая из сумок платки и вещи. Я обняла её, поблагодарила. Она сказала, что впервые за вечер я произнесла это без обязательного «но». Пришлось согласиться. Дочь предложила утром пойти в посёлок, поискать купальник, в котором не буду всю дорогу нервничать. Я ответила: пойдём. Потом сама попросила разрешить попробовать её причёску, а не только сидеть моделью. Она рассмеялась и заняла мой стул. Теперь руководить пришлось мне.
Не могла поверить, что обычный вечер с дочерью настолько выбил из колеи. Встала, достала её расчёску, попросила снять заколку. Прежде всегда делала причёски Энн как ребёнку, торопливо перед школой. Теперь спрашивала, не тянет ли, нравится ли, с какой стороны удобнее. Она терпела мои ошибки спокойнее, чем я её советы. Волосы другие, привычные движения не годились. Пришлось начать заново. Когда закончила, Энн посмотрела и сказала, что половину непременно переделает утром, но этот вариант тоже оставит в памяти. Я не обиделась. Это оказалось новым и довольно приятным чувством.
Потом обнялись, ещё немного посидели молча. Устали от разговоров и смеха сильнее, чем после дневной прогулки. Убрали вещи, разложили спальные места и вскоре заснули.
Утром проснулась — Энн уже готовит завтрак. Встала, оделась, посмотрела в зеркало: причёска почти сохранилась. Дочь быстро взглянула, ничего не сказала. Я сложила мебель, чтобы можно было сесть за стол. Завтрак прошёл тихо. Обе словно привыкали к тому, что вчера говорили не только о практических делах. К полудню напряжение ослабло. Подумала: пора разбить лёд, а то будем ходить вокруг обычного разговора, будто совершили преступление.
Спросила: «Раньше кого-нибудь так переодевала? Вчера слишком уверенно действовала для человека, который всё время жалуется, что сам не знает, что надеть».
Ответила: «В школе помогала с костюмами. У нас одна преподавательница вела театральный кружок, там научилась. Она очень увлекалась, могла весь вечер перекладывать один воротник, пока не получалось. Потом я поняла, что сама больше люблю обычные вещи, которые можно носить, а не только играть в них. Мы спорили, и я перестала ходить постоянно. Но несколько приёмов запомнила».
«Я её знаю?» — спросила. «Одна из преподавательниц, помогавших Молодёжному клубу. Ты видела на школьном вечере. Она ещё просила не трогать костюмы после выступления, а сама потом всем разрешила примерить». Я вспомнила смутно, но кивнула. Оказалось, у дочери была насыщенная жизнь, о которой знала только обрывками.
Остаток дня провели на солнце. Нашли тихое место, где не надо перекрикивать соседскую музыку. Я в своём старом купальнике чувствовала себя спокойно и впервые не считала это признаком безнадёжной скуки. Энн сказала, что перемены не обязаны происходить все сразу.
Вечером снова разложили мебель. Легли рано, но обе понимали, что спать пока не будем: у каждой накопились вопросы. Сначала молчали, не желая начинать первой. На улице кто-то звякал посудой, слышался далёкий разговор.
Прошло немного времени, Энн повернулась ко мне: «Ты правда думаешь, что я не рассказываю, потому что не доверяю?» Я ответила, что иногда так кажется. Она попросила назвать пример.
Я вздрогнула: пример был, только говорить неприятно. Когда решила после школы поехать с друзьями, узнала об этом последней, хотя обычно всё обсуждали. Энн напомнила: сначала пыталась рассказать, но я немедленно перечислила причины отказаться. Я начала возражать, потом вспомнила разговор и замолчала. Она сказала, что хочет оставаться дочерью, а не доказательством того, что я всё в жизни сделала правильно. От этих слов защипало глаза. Долго говорили, перебивали, возвращались к старым обидам. Иногда смеялись над одинаковым упрямством. Я вспомнила, как сама в её возрасте спорила с собственной матерью, только у меня уже был ребёнок, и спорить приходилось о совсем другом. Энн знала эту историю, но раньше слышала её как объяснение, почему надо слушаться. Сейчас спросила, не слишком ли часто я возвращаюсь к своему трудному началу, когда хочу запретить ей обычное самостоятельное решение. Ответить сразу не смогла. Хотелось сказать: я ведь берегла тебя. Она ответила ещё прежде, чем произнесла: знает и благодарна, только беречь можно по-разному. Тут я попросила дать договорить, а она вдруг смутилась — действительно перебивала ровно так же, как я сама. Обе это заметили. Никакой красивой развязки не случилось, просто стало яснее, какие вопросы раньше боялись задать. Уснули далеко за полночь, хотя легли раньше всех соседей.
Остаток отпуска почти не выходили из фургона в самые жаркие часы: разбирали фотографии, разговаривали, примеряли найденные сочетания. Вечером гуляли. Однажды достали старый альбом. На одной фотографии я стояла возле этого же берега, только Энн была маленькой, держала меня за край юбки. Я помнила тот день как ужасную усталость: забыли полотенце, опоздали к автобусу, пришлось долго идти пешком. Она помнила мороженое и большую собаку возле остановки. Смотрели на один снимок, а рассказывали о разных днях. Потом нашли фотографию, которую всё время считала неудачной, потому что сама на ней отвернулась. Энн сказала, что любит именно её: я смеюсь и не пытаюсь выглядеть серьёзнее, чем есть. Я впервые не стала спорить и оставила снимок сверху. Дома привычка продолжилась. Родство никуда не исчезло, только я перестала считать, что оно даёт мне готовый ответ на любое желание Энн. Наш уик-энд она назвала порочным: мол, вместо полезного отдыха предавались тщеславию и болтовне. Название прижилось.
Через некоторое время стали покупать всякие приспособления для шитья: лапки, иглы, мел, хорошие ножницы. Особенно понравилась двойная игла, хотя настроить машинку удалось не сразу. Мне нравилось придумывать, как переделать старую вещь, чем сложнее, тем интереснее. Большую часть свободных вечеров проводила с тканью на коленях. Энн не слишком увлекалась бесконечными переделками, зато кроила смелее. Однажды из обычной рубашки сделала вещь, которую я сама бы не решилась носить, но на ней смотрелась прекрасно. Приходилось признавать, что мой вкус не единственный возможный.
Нашлось место и старой одежде, которую годами хранила «на всякий случай». Сначала только подшивали края, потом я предложила полностью разобрать одно платье. Энн спросила, уверена ли. Кивнула. Распорола шов, увидела, как всё устроено, и вдруг захотела продолжить. Дочь помогала расправлять детали, мы спорили о длине и силуэте. Дошли до момента, когда оставалось решить: вернуть как было или рискнуть. Я двигалась медленно, всё проверяла. Энн тихо сидела рядом, не торопила.
Один шов, второй, третий — работа собиралась заново. Когда наконец вывернули вещь, она оказалась похожей на тот рисунок, который придумала сама. Удивительное чувство: делаешь знакомое впервые иначе, и человек рядом не забирает у тебя решение только потому, что знает больше.
Я двигала ткань, пока Энн держала край. Вдруг обе рассмеялись: рукав пришили не с той стороны. Так увлеклись обсуждением, что перестали смотреть на простое. От смеха задела чашку с водой для утюга, струя прошла по столу и попала дочери на рукав. Попыталась убрать, только плеснула ещё больше. Энн отбросила в сторону ткань.
Подставила полотенце под край, собрала большую часть воды. Потом посмотрела на мокрый рукав, на меня и выразительно подняла брови. Я ждала колкости, а она только засмеялась: теперь понятно, почему всегда требовала убрать посуду с рабочего стола.
Смех утих, когда обнаружили, что платье осталось сухим. Нужно было просто остановиться и прибрать. Ещё несколько минут сидели рядом, потом Энн встала за чистой тряпкой. Я легла на спинку кресла совершенно обессиленная от собственной торопливости.
Дочь вернулась, сказала, что у неё есть кое-что для меня, и протянула ту самую заколку-сердечко. Я думала, давно потерялась. Оказалось, берегла, чтобы отдать после первой по-настоящему самостоятельной переделки. Я закрыла глаза, засмеялась, потом поднялась и обняла её. Ничего объяснять не требовалось. Мы убрали воду, сели рядом и принялись распарывать неверный шов. Платье ещё предстояло закончить, как и многие наши разговоры.