Новогодняя ночь
Приближался Новый год.
— Ну, где проведём? — спросила мама.
Решили, как уже бывало, у Павловых: Санька и его мамы. Тётя Таня мне нравилась с первого класса. Умела смеяться так, что взрослые переставали говорить серьёзно, а дети немедленно лезли показывать всё, что умели. Когда приходили к ним, я заранее ждал какой-нибудь глупости, за которую дома получил бы замечание. Здесь замечание тоже бывало, но обычно уже после того, как тётя Таня сама начинала смеяться.
31 декабря, около девяти вечера, мы с мамой сидели в уютных креслах у Павловых. Я с Саньком смаковал коктейль, мамы смотрели телевизор, слушали нас, иногда вставляли замечания. Тётя Таня бегала с кухни, накрывала. В конце концов маме надоела чисто мужская компания, ушла помогать. Мы остались спорить о музыке. Санька уверял, что подготовил настоящую программу, а не просто несколько дисков. Я спросил, где программа. Показал на стопку коробочек.
Время пролетело, российский президент начал поздравление. Санёк готовил бокалы и шампанское. Мамы, нарядные, уселись рядом. Куранты, крики, поздравления, звон стекла. Выпили, обнялись. Вскоре бутылка опустела. Разговоры из жизни, анекдоты, случаи из школы — всё шло как обычно, только гораздо шумнее. Ещё одна пустая бутылка оказалась возле стола, настроение великолепное. Санька заглушил телевизор, включил проигрыватель. Красивая медленная мелодия разлилась из колонок. Пригласил танцевать всех сразу, чтобы никого не обидеть.
— Давай быстрое, попсовое, — предложила тётя Таня.
Зазвучала какая-то быстрая песня. Я, мама и Санёк создали круг, а в середине она танцевала. Всем весело. И тут Сашкина мама выдала номер: подхватила края длинного шарфа, сделала вид, что это крылья, и начала изображать балерину, которой тесно в комнате. Подскочила, едва не задела люстру. Мы ахнули, она поклонилась так серьёзно, что засмеялись ещё громче.
Мама не отставала. Подняла руки, закружилась вокруг подруги, нарочно повторяя все нелепые движения. Санёк смотрел с выражением человека, который никак не может решить, снимать немедленно или сначала остановить. Тётя Таня обняла маму за шею, чмокнула в щёку, оставила след помады. Мама отстранилась, посмотрела на нас: ну что, довольны? Мы уже были довольны всем, кроме того, что музыка слишком быстро кончилась.
— Ой, Люся, я пьяная, — сказала тётя Таня и снова принялась качаться из стороны в сторону, теперь с видом морской волны.
Шарф то летел вверх, то падал на лицо. Она путалась в нём, выбиралась, делала вид, что так и задумано. Щёки раскраснелись, улыбка не сходила. Мама сказала, что с нами мальчики, не стоит подавать пример полного сумасшествия. Тётя Таня посмотрела на нас: по-моему, мальчики не против. Мы дружно закивали. Конечно, не против, когда взрослые разрешают себе то, за что сами же обычно ругают.
— У твоего уже лицо такое, будто весь год ждал, когда мать с люстрой познакомится, — заметила она. — Люсь, давай и тебе костюм придумаем.
— А мальчики хотят, чтобы мамы перед ними дурачились?
— Да вы смешные, — ответил Санёк. — Только люстру не разбейте.
Я добавил, что тоже можем надеть что-нибудь нелепое, если это считается условием праздника. Тётя Таня немедленно объявила: считается. Мы не должны стесняться своих мам, а они в ответ не станут делать вид, что никогда не были молодыми. Слова прозвучали как начало серьёзной речи, но продолжения не было: она уже рылась в коробке с ёлочными украшениями.
На меня нацепили бумажную корону, Саньку достался колпак. Тётя Таня поверх обычного платья накинула синий шарф, мама получила зелёный. Мы стояли, потупившись, потому что смеяться над собой оказалось труднее, чем над чужой балериной. Санькин колпак всё время съезжал, корона резала лоб. Мамы оценили результат с преувеличенной важностью.
— Мальчики прекрасно подготовлены, — сказала мама.
— Прекрасные короли и шуты, — подтвердила тётя Таня.
Только мама пока отказывалась надевать свой шарф. Говорила: не знает, стесняется. Подруга предложила помочь, но она сразу остановила: сама, не надо командовать. Тётя Таня подняла руки, отступила. Мама повязала зелёную ткань через плечо, как парадную ленту, повернулась к Саньку.
— Ну как, нравится?
— Да. Прямо директор праздника.
— Ты что, смеёшься над тётей Люсей? — спросила его мама строго, но улыбку спрятать не смогла.
— Пусть смеётся, никому не вредило, — ответила моя. — А мы пока потанцуем.
Обнялись за плечи, закружились. Санёк сел на пол, начал отбивать ритм, я тоже. Мамы подтрунивали друг над другом: то одна стянет край шарфа, то другая поправит корону невидимой королеве. Потом дружно сделали реверанс и замерли. Музыка кончилась очень вовремя. Если бы не кончилась, пришлось бы придумать, как объяснить соседям новый грохот.
— Давайте сфотографируемся, — предложила тётя Таня. — Только красиво. Чтобы потом было видно, какие мы приличные люди.
— У меня лучше вариант, — сказала мама. — Найдём настоящие накидки, а не эти тряпки. И лица подкрасим, всё равно спать никто не собирается.
Ушли переодеваться, велели пока налить напитки и не подглядывать: сюрприз испортим. Мы остались, переглянулись. Санька немедленно заявил, что такого Нового года ещё не было. Я согласился, хотя пока случилось только то, что мамы танцевали с шарфами и разрешили над ними смеяться. Но в праздничном настроении и этого хватало для ощущения грандиозной перемены.
— Помнишь, я болел, а ты на рыбалку с ночёвкой уезжал? — спросил он. — Рассказывал, не поверил.
— Когда моя у твоей ночевала, а ты через стену музыку слышал?
— Да. Потом утром три маски в мусорном ведре нашёл. Значит, кто-то ещё был, не вдвоём же всё устроили.
Я предположил соседа напротив, дядю Женю. Жена тогда уезжала, а с нашими мамами он всегда становился особенно любезным. Санька подумал, согласился: возможно. Нам нравилось разгадывать взрослые тайны по таким уликам, будто маска в ведре надёжнее прямого вопроса. Спросить, конечно, было бы слишком просто, да и могли ответить: не ваше дело.
Мамы вернулись неузнаваемые. Сделали макияж, подкрасили губы, навели тени, поверх платьев надели лёгкие длинные накидки. На маме салатовая, на тёте Тане синеватая, в тон шарфу. Ничего откровенного, зато торжественности столько, будто собирались выйти на сцену. В руках фотоаппарат. Тётя Таня уже приняла позу, мама ещё поправляла воротник и пыталась не рассмеяться.
— Фотографироваться или сначала для храбрости выпить?
— Давай, Люся, Дима между нами на диван, мой Саша снимает.
Сел, корону поправил, разлил по бокалам. Подняли перед Саньком. Мама велела снимать, тётя Таня вдруг рассмеялась: фотограф в колпаке выглядит чуднее всех моделей. Он потребовал не мешать искусству, сделал кадр. Потом попросил меня поменяться. Теперь сам сел между мамами, а я взял аппарат, долго искал кнопку, которую только что прекрасно видел у него в руках.
— Давайте стоя, чтобы костюмы целиком, — предложил.
— Только никому без спроса фотографии не показывать, — добавила тётя Таня. — На работе у меня и так репутация весёлого человека, хватит.
Мама предложила Саньке сесть на низкий пуфик впереди, а им встать сзади и положить руки ему на плечи. Получился парадный портрет с шутом. Сделал кадр. Потом попросил всех повернуться боком, чтобы накидки видны. Мама тут же спросила, не собираюсь ли я ещё и корону к потолку привязать ради композиции. Санёк подхватил: можно, будет летучий король. Тётя Таня велела сначала научиться снимать без обрезанных голов.
— А у девчонок ваши фотографии такими же смешными бывают? — спросила мама.
Мы переглянулись. Санька сказал: совсем не такими. Те всё время требуют, чтобы красиво, а сами потом ещё недовольны. Я добавил, что здесь хотя бы никто не делает вид, будто случайно попал в кадр. Тётя Таня оценила, предложила снять вообще честно: как собирались, как путались, как пытались выглядеть величественно.
— Ну что, покажем, Люся, нашу великую подготовку?
— Не знаю. Это уже хроника катастрофы, а не праздник.
— Катастрофа — когда утром ничего не помнишь. А тут плёнка останется.
Села на диван, расправила синюю накидку. Внутри обнаружился огромный белый ярлык, который она забыла отрезать. Санёк немедленно попросил снять крупно. Разрешила. Он щёлкнул, потом ещё раз, потому что первый кадр сделал с закрытыми глазами. Я подошёл помочь вытащить ярлык, но тётя Таня остановила: не дёргай, порвёшь. Сама нашла маленькие ножницы, аккуратно срезала. Санька всё снимал, будто присутствовал при важнейшей операции года.
— Ну как, нравится?
— Прекрасная вещь. Теперь хоть понятно, сколько стоила.
— Тогда убери цену из кадра, умник.
Мама села рядом, покачала головой: вот модница, на неё позавидуешь, даже ярлык умеет превратить в событие. Тётя Таня спросила, не хочет ли подруга тоже показать изнанку своей роскоши. Та ответила: нет, у неё всё давно отрезано, предусмотрительный человек. Оказалось, один ярлык всё-таки остался. Мы засмеялись, она потребовала не снимать. Санёк опустил аппарат. На секунду стало тихо, потом сама засмеялась громче всех: ладно, победили, но фотографировать всё равно не надо.
Мы начали менять роли. Я фотограф, Санёк помогает расставлять стулья, потом наоборот. Тётя Таня командовала, мама поправляла команды, мы исполняли только половину. Получалось так, что в каждом кадре кто-нибудь смотрел в сторону или говорил. Аппарат у нас плёночный, увидеть сразу нельзя, поэтому спорили совершенно бесплодно. Саша уверял, что у него всё отлично. Я говорил, что видел, как дёрнул рукой. Он отвечал: это художественный приём.
Ещё долго выбирали фон. Возле ёлки красиво, но слишком тесно, у стены просторно, зато виден угол ковра, который тётя Таня собиралась когда-нибудь снять. На диване удобно, но все получаются одинаковой высоты, а мамам непременно хотелось выглядеть выше нас. Санёк предложил нам сесть на пол, им остаться стоять. Мама сказала, что это уже похоже на торжественную линейку, где двоих оставили после уроков. Я ответил, что половина наших семейных фотографий именно на это и похожа.
Тётя Таня потребовала доказательств. Санёк вынул альбом, открыл первую попавшуюся страницу. Там он маленький, стоит возле неё с таким несчастным видом, будто его только что назначили виноватым во всём. Она немедленно вспомнила: ему не разрешили держать мороженое во время съёмки, обещал потом всем испортить кадр. Обещание выполнил. Мама нашла мою фотографию, где я отвернулся от объектива. Я утверждал, что не помню причины. Она прекрасно помнила: хотел первым бежать к воде, а заставили стоять.
Теперь мамы решили, что дадут нам полную свободу. Сказали: сами выберите место, потом уже не жалуйтесь. Мы выбрали диван. Обе посмотрели друг на друга, вздохнули и согласились, будто заранее знали, что вся наша самостоятельность закончится самым удобным вариантом.
Мама предложила снять их с накидками, как двух королев, которым служат несчастные придворные. Мы должны были подать бокалы и застыть с серьёзными лицами. Серьёзных лиц хватило на несколько секунд. Санька наклонился слишком низко, колпак свалился в пустой бокал. Тётя Таня ахнула, потом рассмеялась, я успел нажать. Теперь этот кадр хотелось увидеть немедленно. Но до проявки придётся ждать, и от этого казался ещё лучше.
— Танюш, ну ты затейница, — сказала мама. — С нами не мальчики, а настоящая театральная труппа.
— Вот и обучим заодно. Помнишь, как на даче с твоим заместителем и моим соседом отрывались? Всю ночь роли распределяли, а к утру никто своей не помнил.
Я отложил аппарат, прислушался. Мы догадывались, что мамы умеют развлекаться без нас, но чтобы дядя Женя с женой Леной участвовали в таких спектаклях — новость. Мама сказала, что тогда была пьяная и всё преувеличили. Тётя Таня немедленно напомнила подробность, которую трезвый человек действительно постарался бы забыть: Люся изображала строгого начальника, а Паша, её заместитель, должен был приносить несуществующий отчёт.
— И что, принёс? — спросил Санёк.
— Дважды. На салфетке. Твоя тётя Люся оба раза возвращала на доработку.
Мама смеялась, требовала прекратить, но сама тут же добавила, как дядя Женя уснул посреди собственной речи. Тётя Лена накрыла его пледом, поставила рядом табличку «перерыв». Мы с Саньком хохотали. Взрослые тайны оказались не страшнее наших, зато рассказывали о них значительно увереннее. Мне захотелось увидеть ту компанию, когда никто не ждёт, что надо вести себя прилично перед детьми.
Санька предложил снять фильм. Не целое кино, конечно, маленькую сценку. У него была видеокамера, давно собирался попробовать. Мамы переглянулись. Моя сразу сказала: только без постоянного тыканья объективом в лицо. Тётя Таня согласилась, хотя сама уже искала, куда поставить камеру, чтобы было видно всех.
— В сумочке у меня маски, — вспомнила. — Возьми упаковку.
Санёк принёс три бумажные полумаски. Одну дал мне, другую оставил, третью положил на стол. Мама выбрала её, завязала ленточки: вот теперь можно снимать, лица не видно. Я спросил, не жарко ли. Ответила: жарко, но обещала условия, значит, соблюдаем. Тётя Таня одобрительно кивнула, потом сама примерила мою корону. Ей шло лучше, что немного обидно.
Надели маски, не знали, как начать. Оказалось, камера не помогает придумывать слова. Пока её нет, каждый рассказывает без остановки, включили — все молчат, смотрят в объектив. Санёк произнёс: мотор. Мама спросила, где сценарий. Он ответил: импровизация. Тётя Таня немедленно начала изображать актрису, которая не снимается без отдельной гримёрной. Потребовала цветы, чай и поклонника у двери.
Я принёс мандарин вместо цветов. Она посмотрела с таким оскорблённым видом, что мама едва не упала от смеха. Санёк водил камерой, пытался держать крупный план, потом случайно снял потолок. Мы узнали об этом только по его лицу. Потребовали начать заново. Тётя Таня сказала, что второй раз так обидеться не сможет, надо придумать другое оскорбление.
Тогда мама стала начальницей праздника. Велела каждому доложить, как прошёл уходящий год. Я начал серьёзно, меня немедленно остановили: слишком скучно. Санёк заявил, что год прошёл отлично, если не считать оценок. Тётя Таня спросила, можно ли оценки вырезать при монтаже. Мама ответила, что вырезать надо весь дневник, а лучше спрятать до весны. Мы поняли: она сама уже не помнит, что собиралась нас воспитывать.
Роли поменяли. Теперь мы начальники, мамы должны отчитываться. Санёк сразу спросил, почему его дома заставляют убирать комнату, если здесь на столе такой бардак. Тётя Таня не растерялась: здесь творческий процесс, у него преступная халатность. Я спросил маму, почему она говорит «не спорь», когда сама спорит с подругой каждую минуту. Ответила: потому что умеет, а я ещё учусь. Камера фиксировала все эти замечательные законы семейной жизни, и мне казалось, что утром они нам ещё пригодятся.
После нескольких минут серьёзных допросов тётя Таня предложила перестать изображать работу. Её на работе и так хватает. Началась игра в объяснение слов. Мама загадывает, я показываю, Санёк отгадывает, тётя Таня мешает. Потом все меняются. Под последнюю роль она немедленно выделила отдельные правила: мешать можно вопросами, шуметь нельзя. Первой же сама зашумела, потому что слово попалось невыносимо смешное.
На ковре устроились удобнее. Камеру поставили на стул, чтобы не держать. Мама изображала утюг, но мы упорно называли самолёт, крокодила и человека, который потерял тапок. Она сердилась, меняла движения, становилось только хуже. Наконец показала на рубашку, на стол, на гладильную доску за дверью. Мы всё равно не догадались. Когда сказала ответ, Санёк возмутился: так показывать нельзя. Тётя Таня немедленно потребовала, чтобы показал сам.
Он распластался на ковре с такой важностью, что я уже смеялся. Мама стояла над ним, изображала, как ведёт утюгом по ткани. Получился не утюг, а гладильная доска с человеком. Спорили, кто виноват. Потом я предложил поменяться: тётя Таня показывает, мама отгадывает, мы мешаем. Мамы согласились слишком быстро, и сразу стало понятно, что ещё пожалеем о собственной инициативе.
Тётя Таня показала какую-то хитрую машину, мама назвала с первой попытки. Мы потребовали объяснить, откуда знает. Обе сделали невинные лица. Видно было: сговорились, подруга просто загадала то, о чём заранее говорили. Я обвинил в нечестной игре. Мама ответила, что в семье должно быть взаимопонимание, а не постоянные подозрения. Тётя Таня так серьёзно кивнула, что мы снова расхохотались.
В какой-то момент накидка зацепилась за ножку стула, мама попыталась встать и не смогла. Санька хотел помочь, но она предупредила не дёргать. Вместе распутали, освободили ткань. На секунду все стали вполне разумными людьми, аккуратными и заботливыми. Потом тётя Таня объявила, что это тоже следовало снять: как королеву из собственного трона освобождают. Санёк показал на камеру — снималось. Мама закрыла маску ладонью.
Я предложил кадр сверху: все смотрят вверх с самого серьёзного лица. Встал на низкий устойчивый пуфик, направил аппарат. Только навёл, Санёк подкинул свой колпак. Все головы повернулись за ним. Опять неудачный кадр. Тётя Таня сказала, что лучше пусть каждый делает как хочет, иначе до утра будем выстраивать одну приличную фотографию. Так и решили. Она легла на ковёр возле ёлки, мама села рядом, мы устроились по краям. Получилась открытка от семьи, в которой фотограф слишком долго пил компот.
— Ну как, дадим фору вашим молодым артистам? — спросила тётя Таня.
— Конечно, — подхалимничал я. — С вами вообще никто не знает, что будет через минуту.
Санёк добавил, что в школе за такую постановку премию дали бы. Мама тут же спросила, не хочет ли он взять организацию следующего утренника. Быстро отказался. Все засмеялись: хвалить, оказывается, значительно безопаснее, чем получить работу за похвалу.
Мы уже притомились, повалились на диван. Мамы продолжали обсуждать, какое слово показать следующим. Моя сидела, подтягивала сползший носок, тётя Таня жаловалась, что у неё вся спина мокрая от танцев. Я спросил, а тётя Лена с дядей Женей тоже так играют? Мама ответила: да, ещё Паша с женой иногда приходят. В основном молчат до первого круга, потом не остановить.
— А какие игры пробовали? — заинтересовался Санёк.
— В основном слова и вопросы. Таня вон ещё конкурсы придумывает, от которых все потом убираются два часа.
— Люсь, помнишь, как тебя Женя и Паша одновременно допрашивали, а ты каждому успевала разное ответить?
— Пьяная была.
— Отмазывайся. Сама упрашивала: давайте сложнее.
Мы попросили показать. Мама отказалась: с вас хватит на сегодня сведений о взрослых. Но тётя Таня уже рассаживала нас. Один задаёт короткий вопрос, другой сразу другой, ответить надо обоим, не перепутав. Я спросил, где ключи. Санька — сколько будет семь на восемь. Мама ответила: в сумочке пятьдесят шесть. Такого результата никто не ожидал, особенно она сама. Пришлось сделать перерыв, чтобы перестать смеяться.
Потом решили сыграть каждый со своей мамой. До этого всё время менялись, теперь хотелось проверить, кто действительно понимает друг друга лучше. Тётя Таня спросила, точно ли хотим: она сына знает, все его ответы заранее слышала. Он сказал, что тем интереснее, попробует удивить. Я тоже хвастливо пообещал, что не дам маме пользоваться старшинством как подсказкой.
Налили напитки, поздравили с удачной первой частью ночи. Тосты чередовались с шутками. Мамы о чём-то оживлённо говорили, тётя Таня вдруг воскликнула: не может быть! Заинтересовались, что случилось. Оказалось, Люся никогда не записывала свои обещания на Новый год, потому что и так помнит. Подруга немедленно потребовала перечислить прошлогодние. Мама назвала два, замолчала. Мы с Саньком выжидательно смотрели.
— В следующий раз записывай для меня, — сказала тётя Таня. — Такое ценное свидетельство пропадает.
Я предложил, чтобы они и за нас составили список. Мы ведь весь вечер выполняли задания, пусть теперь сами. Мама ответила, что это пустяки: учиться, не лениться, слушаться. Санёк заявил протест. Тётя Таня рассмеялась: для начала запретим взрослым говорить готовыми фразами. Список сразу стал значительно интереснее.
Своей маме я предложил придумать обещание, которое относится только к ней. Не ко мне, не к работе, не к подруге. Она задумалась. Потом сказала: сходить туда, куда давно собирается, и не объяснять всем, почему имеет право потратить вечер на себя. Я не ожидал серьёзного ответа. Санька тоже притих. Тётя Таня посмотрела на подругу, кивнула, потом немедленно добавила: только пусть сначала решит, куда. Напряжение исчезло, снова стали шутить.
Санькина мама пообещала наконец разобрать шкаф с праздничными вещами, чтобы не искать всё в последний момент. Сын указал на синюю накидку и колпак: сегодня вещи нашли вас сами. Она согласилась, сказала, что тогда разберёт завтра. Мы выразили сомнение. Мама Люся торжественно объявила: обещание записано на камеру, отступать поздно. Теперь тётя Таня смотрела на объектив с тем же ужасом, с каким мы смотрели на свои дневники.
Через несколько минут все уже сидели опустошённые от смеха. На столе давно остыли закуски, телевизор показывал совсем другую передачу. Мамы, казалось, только вошли во вкус. Моя рассматривала запись на камере, насколько позволял маленький экран, тётя Таня пыталась понять, как перемотать назад, не стерев. Мы с Саньком лежали на ковре, лениво подавали советы, большая часть которых противоречила друг другу.
— Тань, а давай когда-нибудь настоящий фильм снимем, — предложила мама. — С нашим участием, только заранее придуманный.
— Давай. Я ещё не на такое способна.
Санёк оживился, придумал новый номер. Мы вдвоём задаём вопросы одной, она одновременно отвечает, а вторая мешает. Мама сказала, что это уже проходили, пусть голову включит. Он предложил другой вариант: я начинаю объяснять слово, он с середины продолжает. Должно получиться одно объяснение из двух совершенно разных мыслей. Тётя Таня оценила, потребовала попробовать на ней.
Получилось плохо. Я начал про чайник, Санёк решил, что изображаю паровоз. Тётя Таня ответила: утро первого января. Мама объявила победу, потому что точнее всё равно никто не скажет. Санька возмутился, хотел повторить, но я уже чувствовал, что глаза закрываются.
— Мы выжатые. Отдых нужен.
— Что, всё? — разочарованно спросила тётя Таня.
— Дайте отдохнуть, ненасытные, — простонал Санёк.
— Силой воли, мальчики.
— Может, вот этим? — Он взял со стола банан, показал как микрофон.
Мама посмотрела, догадалась, куда клонит: значит, вокальный конкурс? Только петь сейчас никто не способен. Тётя Таня предложила вообще без музыки: кто из фруктов смешнее украшение сделает. Я спросил, зачем обязательно смешное. Она ответила: красивое всё равно не получится, а так хоть заранее известно, что старались именно над этим.
Мама села за стол, подняла салатовую накидку повыше от тарелок, чтобы не испачкать. Санёк очистил банан, хотел вырезать ножом какую-то фигурку. Она остановила: сонный, положи, ложкой можно. Сам взял ложку, надавил слишком сильно. Банан размялся. Теперь вместо фигурки получилась каша, которую он старательно выдавал за снеговика после оттепели. Тётя Таня сказала, что такой снеговик соответствует погоде в квартире, где с полночи танцуют.
Мама взяла второй банан, тоже очистила, попробовала повторить аккуратнее. Через минуту на её тарелке была такая же жижа. Мы смотрели со смешанным чувством: взрослый человек только что учил осторожности, а сам справился не лучше. Она заметила лица, потребовала прекратить молчаливое осуждение. Санёк немедленно заявил, что его работа всё-таки выразительнее. Мама придвинула тарелку, предложила сравнить.
Сравнивали серьёзно. У него снеговик, у неё нечто вроде маленькой горы. У тёти Тани из мандарина и виноградин получилось лицо, которое было похоже сразу на нескольких знакомых. Она отказывалась называть, на кого именно, чтобы никого не обидеть. Я добавил кусочек яблока, лицо стало похоже на Санька. Все согласились, кроме него. Он потребовал фотографию для независимой экспертизы. Мама сказала, что экспертизу утром проведёт тот, кто будет мыть посуду.
Банановое месиво расползлось, попало на скатерть. Санёк пытался собрать ложкой, только размазывал. Я предложил подложить салфетку, мама — тарелку, тётя Таня — оставить и назвать современной скульптурой. Победила тарелка, но часть уже прилипла. Мама взяла ещё банан, решила не строить, а приготовить десерт: размять, смешать с йогуртом и тем, что осталось в миске. Санька немедленно полез помогать. У него был вид человека, который теперь непременно должен доказать, что умеет делать что-то лучше разрушения.
Они толкались локтями, спорили, сколько добавлять. Мама велела подвинуться, он отвечал, что места достаточно. В итоге задели пару тарелок, ничего не разбили, но шума хватило. Тётя Таня отправила обоих на диван с миской: там хотя бы не заденут всё остальное. Я остался собирать стол, обнаружил под короной ещё одну салфетку с какими-то записями. Оказалось, мои ответы про уходящий год. Прочёл, не узнал половину собственного почерка.
Пока я возился, мама с Саньком продолжали готовить. Теперь уже не толкались, потому что миска стояла на низком столике, оба должны были наклоняться по очереди. Она разминала, он добавлял, затем поменялись. Тётя Таня смотрела с таким интересом, словно это главное представление ночи. Я хотел снять, но мама сразу предупредила: только руки и миску, лицо после всего этого не хочет показывать. Согласился, направил объектив ниже.
— Иди к нам, — позвала она, когда десерт наконец приобрёл хоть какой-то вид.
Подошёл, попробовал. Вкус странный, но приятный. Сказал: вполне можно есть. Санёк потребовал более восторженного отзыва, ведь над этим трудились двое. Тогда тётя Таня дала торжественную оценку: за вкус хорошо, за внешний вид после ремонта. Всем понравилось сравнение, кроме поваров. Мама предложила в следующий раз готовить самой тёте Тане, а мы посидим и будем остроумничать.
— Сань, давай теперь твою маму проверим, — сказал я.
Он немедленно согласился. Тётя Таня не отказывалась, но заявила, что продукты использовать уже нельзя: всё съели или испортили. Придумала другое — украсить оставшиеся бокалы бумажными лентами. Я держу, Санёк завязывает, она командует. Мама оценивает. Через минуту сама полезла исправлять узел, потому что не могла спокойно смотреть. Тётя Таня велела не мешать процессу, вернула на место. Вот так у нас всё и шло: кто-нибудь предлагает отдых, через несколько секунд уже снова всем руководит.
Мне поручили держать две ленты сразу. Санёк тянул в разные стороны, тётя Таня пыталась поймать середину. Мама заявила, что так даже взрослые мастера не работают. Мы спросили, откуда знает. Ответила: достаточно посмотреть. Решили сменить способ. Я положил ленты на стол, тётя Таня прижала одним пальцем, Санёк наконец завязал. Вышло криво, зато держалось. Его лицо было таким счастливым, будто закончил строить мост.
Мама захотела тоже. Взяла другую пару лент, предложила мне повторить. Тётя Таня наклонилась, показала, где середина. На секунду все говорили одновременно. Я попросил: двигайте руками потихоньку, иначе снова всё расползётся. Послушались, неожиданно получилось быстро. Мама объявила, что вот теперь увидела пользу от мальчиков. Санёк возмутился: а кто стол накрывал? Она улыбнулась, сказала, что это отдельный подвиг, его утром вспомним.
Потом уже не помню, как решили снова танцевать. Медленную песню сменили быстрой, мамы закружились, мы сидели уставшие, но довольные. Сначала ещё комментировали, потом просто смотрели, как смешно у тёти Тани развевается синяя накидка. Моя мама сняла маску, отложила подальше от камеры. Сказала, что хватит записи, пора просто праздновать. Санёк выключил, проверил, точно ли не мигает красная лампочка. На этот раз никто не спорил.
Почти всю ночь и ещё полдня нового года провели у друзей. Игры сменялись едой, еда разговорами, разговоры новым конкурсом. Мамы тоже уставали, только признавались позже нас. Под утро тётя Таня уселась в кресло и вдруг замолчала. Мы решили, что уснула, но стоило Саньку потянуться к проигрывателю, она не открывая глаз сказала: только не эту песню, уже шесть раз была. Мама засмеялась и потребовала записать, что слух у подруги работает даже во сне.
Около рассвета легли кто где. На диване не хватало места, пришлось принести ещё подушки. Я всё ещё держал в руке бумажную корону, не хотел смять. Потом проснулся от того, что она уже смята у меня под боком. В комнате пахло мандаринами и вчерашними блюдами, за окном было светло, телевизор бормотал сам себе. Мамы на кухне обсуждали, что осталось на завтрак. Санька спал, прикрыв лицо колпаком. Решил не будить: если начнёт разговаривать, снова выдумает соревнование.
Но он проснулся сам и первым делом спросил про камеру. Где запись, ничего не стёрли? Тётя Таня ответила, что всё на месте, теперь у неё есть доказательство, как сын умеет выполнять поручения без десяти напоминаний. Он сказал, что это праздничный случай и переносить на будни несправедливо. Мама поддержала тётю Таню: прекрасный случай, как раз надо пользоваться. Мы поняли, что утренний просмотр следует отложить, пока не придумали, какие части потребовать вырезать.
С фотографиями было проще и сложнее: плёнку надо проявлять, сразу не проверишь. Мама ещё раз напомнила, какие кадры никому не показывать. Санёк кивнул, я тоже. Тётя Таня потребовала оставить хотя бы один приличный семейный портрет. Я сказал, что приличного, возможно, не получилось. Она подумала и махнула рукой: значит, оставим честный. Все засмеялись, потому что после этой ночи спорить с таким определением было трудно.
В обед распрощались. Мама и тётя Таня выглядели сонными, но довольными. Я знал, что ещё не раз так проведём время. На лестнице мама спросила, не слишком ли они нас утомили. Ответил: нет, только бананы в следующий раз лучше просто съесть. Она рассмеялась, согласилась, потом добавила, что следующий раз может быть совсем не дома. Летом за грибами с тётей Леной и дядей Женей.
Я посмотрел на Санька, он на меня. После всего услышанного про дачные праздники мы оба уже представляли, что обычной прогулкой дело не ограничится. Но это, наверное, в следующий раз.