Сестренка
-Проклятье! - буркнула с раздражением Наташа. Она уже с пол часа ходила по ковру в своей комнате взад вперед. На кровати сидела ее лучшая подруга Таня и следила за нервными передвижениями девушки.
-Натуль ты скоро дырки протрешь в ковре, может передохнешь?
-Не могу, как же я зла, как я зла! Он меня просто не замечает, а теперь рядом с ним крутиться эта противная Даша!
Девушка остановилась напротив Тани,ее зеленые глаза метали молнии.
-Сестренка, так он меня называет. Знаешь, что Ваня мне сказал? Кажется я люблю Дашу. Да она же со всеми подряд заигрывает и думает, что никто не замечает!
Таня прыснула от смеха, когда ее отпустило она проговорила:
-Наташ, может ты на наших пацанов посмотришь, чего ты на Ваньку-то замахнулась, он ведь старше тебя на 10 лет, да и девушка у него есть.
-Я люблю его! - с досадой заявила Наташа.
-Честное слово не понимаю я этой твоей одержимости, чего ты в нем нашла?
-Ой, ну сколько раз можно тебе это объяснять Тань, или тебе чертежи и диаграммы нужны чтобы дошло!
Наташа снова нервно заходила по комнате. -Ну чего у меня нет такого, что есть у этой Даши? Не глупая, рисую хорошо, лицо вроде симпатичное, а он все равно мимо смотрит.
-Ты же сама сказала, ты ему, как сестра, к тому же они с твоим братом Колькой, как родные братья вместе с детского сада.
-А может, я просто одеваться не умею? — Наташа прослушала объяснения подружки и потянула край своей обычной майки. — Ну, как думаешь?
-Ага, неси корону, сейчас исправим! - весело проговорила Таня.
-Ну ты и дура, я же серьезно спрашиваю. Для меня это можно сказать вопрос жизни и смерти.
-Это не вопрос жизни и смерти,а лишний геморрой у твоего воспаленного сознания. И по-моему его пора прижечь, пока ты опять не натворила бед!
-Каких еще бед? - спросила Наташа невинным голосочком.
-Вот только не строй из себя дурочку. Это ведь ты Саше в туфли мочу налила и сказала, что ваш кот Бакс нассал. Да он бы в жизни столько не нагадил за один присест, да еще в обе туфли. Ты идиотка хоть бы подумала, прежде, чем до верху налить, даже на полу лужи оставила. Можно подумать, что у вашего кота страшнейшая форма энуреза и ссыт он, как взрослый мужик. А какая вонища стояла, жуть! Ты наверно, эту свою желтую месть, неделю в банки собирала?
-Это не я - запротестовала Наташа.
-Ну конечно, соседи наверно. Я удивляюсь, как тебя брат не убил и Ваня тоже. Да и чего ты добилась? Саша Ваньку бросила, а он тут же себе Дашку нашел.
-Он все равно моим будет, вот увидишь! - упрямо проговорила Наташа.
-Дура ты лучше бы на Стаса посмотрела, он за тобой уже второй месяц увивается, а ты все нос воротишь.
-Я Ваню люблю и точка.
Девушки поболтали ещё минут двадцать, и Таня пошла домой. Наташа легла на кровать и задумалась. Уже целых три года любила Ваню: ресницы, как стая сбесившихся гусей, хлопали при его появлении, а он ничего не замечал. Лучший друг старшего брата Коли, знакомый с детского сада, считал её младшей сестрёнкой. Ей хотелось, чтобы он наконец увидел в ней самостоятельного человека, перестал спрашивать, сделаны ли уроки, и смеяться над любым серьёзным заявлением. Для этого она готова была на очередную глупость.
Наташа находилась в доме одна. Приняла душ, оделась и пошла в кабинет отца с коробкой красок. Там стоял большой стол — единственное место, где можно разложить бумагу целиком. Она собиралась нарисовать Ванин портрет, но после разговора с Таней рука сама потянулась к другому листу. На нём появилась Даша: огромная корона, крошечные глаза и руки, которыми она тянется сразу к нескольким поклонникам. Наташа увлеклась, забралась на высокий стул с ногами, рисовала, поглядывая на дверь, и бормотала за всех персонажей. Каждая новая подробность казалась смешнее предыдущей.
Девочка не знала, что зритель уже появился. Ваня пришёл к Коле, услышал голоса и заглянул в кабинет. Сначала решил, что там кто-то ещё, потом понял: Наташа одна озвучивает целую компанию. Он постоял за дверью, разобрал собственное имя, увидел рисунок. Веселья поубавилось.
— А сестрёнка-то подросла, уже целые спектакли ставит, — проговорил он.
Наташа не услышала. Выводила на короне очередной зубец и так увлеклась, что задела банку локтем. Успела поймать, довольно хмыкнула, продолжила. Ваня кашлянул. Никакой реакции. Кашлянул громче, и девочка наконец подняла голову. Лист немедленно оказался под другим листом.
— Смотрю, самообразованием занимаешься?
— Что ты… Что ты тут делаешь?
— Кольку жду. А что?
Наташа спрыгнула со стула, закрыла коробку, попыталась задвинуть всё в папку. Получилось плохо: бумага была больше папки, корона торчала наружу. Ваня посмотрел на неё, потом на испачканные пальцы. Смешно уже не было, но он всё равно усмехнулся — привычка оказалась быстрее мысли.
— Так и будешь стоять и пялиться?
— Ты права, так неинтересно. Пожалуй, покурю.
— Убирайся!
— Ладно. Только стол вытри, прежде чем краска высохнет. И чужие портреты лучше не оставляй там, где любой увидит.
Лицо Наташи запылало. Она начала пятиться к двери с папкой в руках. Хотела выглядеть грозно, но наступила на собственную тапочку. Ваня подал её, не приближаясь. Это раздражало ещё сильнее: опять маленькая, опять нуждается в помощи.
— Если кому-нибудь расскажешь, я тебе глотку перережу.
— Серьёзно?
— Порву, как Тузик грелку.
— Я не собираюсь рассказывать. Ты только в следующий раз спроси, можно ли занимать чужой стол.
Она юркнула в дверной проём. Наверху грохнула дверь. Ваня посмотрел на оставшуюся банку с мутной водой и покачал головой. Коля, конечно, опять скажет: не обращай внимания, у неё возраст такой. Но рисунок Даши он запомнил отлично и теперь не знал, нужно ли говорить с Наташей всерьёз или это только придаст новой выходке значения.
Спустя неделю у Наташи был день рождения. Родители устроили праздник, оставили Колю за главного и пошли в гости. Ваня, конечно, тоже пришёл. Вручил подарок, рядом стояла Даша. Наташа кисло улыбнулась, сухо поблагодарила. Подарок оказался хорошим набором кистей. Ещё хуже: значит, портрет он всё-таки рассмотрел и теперь будет напоминать о нём каждой кисточкой.
Весь вечер она решала, говорить Ване о своих чувствах или молчать. Увидела, как он обнял Дашу, и решилась. Поймала момент, позвала в пустую комнату. Здесь хотя бы никто не станет хохотать раньше, чем она закончит фразу.
— Что хотела сказать?
— Я ведь так и не получила нормального поздравления. Ты всё время смотришь мимо.
Он удивился, повторил пожелания, спросил, понравились ли кисти. Наташа махнула рукой. Разговор опять уходил в безопасную сторону, туда, где можно гладить по голове словами и ничего не понимать.
— Я тебя люблю. Уже давно. И никакая я тебе не сестра.
Ваня помолчал. На этот раз не засмеялся, не назвал глупенькой. Сел на подоконник, чтобы не стоять над ней.
— Наташ, я старше тебя на десять лет. Ты для меня младшая сестра друга. Это не изменится от того, что ты сердишься.
— Ты просто не хочешь замечать!
— Я услышал. Но у меня Даша, я её люблю. Мы собираемся пожениться.
От этих слов у Наташи перехватило дыхание. Всё, что она собиралась говорить красиво и спокойно, мгновенно исчезло. Остались только самые злые фразы, которые при Тане казались остроумными.
— Она же шлюха! Ты предпочитаешь её мне? Она на всех вешается!
— Не смей так говорить о ней.
— Буду говорить, что захочу! Шлюха, шлюха…
Он резко ударил ладонью по подоконнику. Наташа вздрогнула. Ваня сам испугался звука, убрал руку, но голос всё ещё был грубым.
— Хватит. Обзывать человека не дам.
— Тогда я сегодня же со Стасом уйду! И буду делать что захочу!
— Это твоё дело, с кем разговаривать. Только не впутывай его в нашу ссору.
— А мне плевать, я всё решила!
Она вышла к гостям, подошла к Стасу и зашептала на ухо. Мальчишка просиял, закивал. Ваня сжал челюсть. Ему хотелось остановить её, но после собственного крика он уже не был уверен, что сумеет сказать что-нибудь разумное. Даша спросила, что произошло. Он ответил: поссорились из-за ерунды. Слова прозвучали слишком легко. Ерундой это было только для него.
Весь вечер он следил за ними. Наташа смеялась громче обычного, Стас подавал ей стакан с лимонадом, старательно придвигал стул. Они никуда не уходили, и Ваня начал успокаиваться. Потом обернулся к Даше, на несколько минут увлёкся разговором. Когда снова посмотрел, оба стула пустовали. На лестнице мелькнул край Наташиной юбки.
Она тащила Стаса на чердак, в свой любимый уголок. На полу старый матрас, вокруг краски и холсты, один потрёпанный стул. Здесь рисовала, когда никто не мешал. Наташа достала из-за коробки большой лист, развернула перед гостем. Та самая корона теперь была ярче, а рядом с Дашей появился Ваня с привязанной к шее верёвочкой. В руках у нарисованной Даши был другой конец.
Стас растерялся. Ему обещали показать секретную картину и попросили помочь её закончить. Он думал: наконец-то Наташа оценила, как хорошо он рисует. Теперь увидел, что ему отвели совсем другую роль. Девочка уселась на матрас и вопросительно посмотрела: чего стоишь, действуй.
— И чего ты там копошишься?
— Вообще-то пытаюсь кисть найти. Тут всё засохло.
— Тогда открой коробку с новыми.
Стас потянул застёжку пенала, но она заела. Наташа нетерпеливо наклонилась, дёрнула молнию, прищемила ему палец. Он выругался, она отпустила. На лице у него появилось выражение человека, который уже жалеет, что вообще согласился идти наверх.
— Ну что у тебя опять?
— Ты могла бы и помочь нормально.
— Мне теперь лекцию тебе читать, как кисти доставать?
— Лучше скажи, что рисовать.
— Подпись. Большими буквами, чтобы все поняли.
— Какую подпись?
Наташа продиктовала. Стас нахмурился. Потом сказал, что писать такое не будет. Он знал Дашу всего два часа, она ему ничего плохого не сделала. Можно нарисовать смешную корону, можно даже Ваньку с верёвкой, но это уже не смешно. Наташа смотрела на него так, словно и он внезапно оказался в заговоре.
— Ты что, боишься?
— Нет. Не хочу.
— Ну ты же за мной второй месяц ходишь!
— И что теперь, всё подряд делать?
Она замолчала. Такого ответа не ожидала. Снизу доносилась музыка, кто-то звал Колю. Наташа схватила кисть, ткнула в краску, но на бумаге вышел только неровный мазок. Буквы не слушались, рука дрожала от злости. Стас стоял рядом с открытым пеналом и ждал, когда можно будет уйти без очередной ссоры.
— Долго ещё? — спросила она, сама не понимая, чего ждёт.
— Пока ты не перестанешь командовать.
— А ну отойди от листа! — прогремел Ваня, неизвестно как очутившийся на чердаке.
Оба вздрогнули. Стас отскочил, задел коробку, несколько тюбиков покатились по полу. Наташа вскочила. Ваня увидел картину, новую надпись, испачканную кисть. Лицо у него потемнело.
— Убирай это немедленно, пока Коля не увидел.
— Сам убирайся!
— Я всё расскажу твоему брату. Ему интересно будет узнать, чем ты тут занимаешься.
Стас тем временем бочком продвигался к лестнице. Никто не задержал. У самого выхода он обернулся: «Я ничего не писал». Наташа зло крикнула, что без него разберутся. Он ушёл, не ответив. Снизу сразу послышался вопрос, куда все подевались, но мальчишка сказал только: наверху разговаривают.
— Брату так же интересно будет узнать, как ты под дверью стоял и слушал! — выпалила Наташа.
— Я не подслушивал.
— А это ещё доказать надо!
Ваня схватил край бумаги. Она вцепилась в другой. Несколько секунд тянули каждый к себе, потом раздался треск. По белому полю, в стороне от рисунка, пошла длинная рваная полоса. Наташа вскрикнула, отпустила. Ваня замер с листом в руках. Злость мгновенно сменилась растерянностью, но исправить уже ничего не мог.
— Отдай! Это моё!
Он положил картину на стул, отступил. Наташа подняла, посмотрела на разрыв и расплакалась. Не потому, что Даша получилась такой удачной. Просто это был её чердак, её бумага, её способ хоть как-то справиться с унижением. А он пришёл и опять решил всё за неё. Девочка вытирала лицо рукавом, одновременно бранилась и требовала уйти.
Ваня хотел обнять, но остановился, услышав очередное «не трогай». Сел на матрас поодаль. В тишине его присутствие раздражало меньше, чем стоящее над головой сердитое лицо. Наташа всхлипывала, выравнивала края листа. Краска ещё не высохла, на пальцах остались зелёные полосы.
— Я не должен был хватать, — сказал он наконец.
— Конечно. Ты вообще тут хозяин всего.
— Не всего. И не тебя.
Она посмотрела недоверчиво. Слишком часто взрослые говорили правильные слова уже после того, как сделали по-своему. Ваня не потянулся ни к рисунку, ни к её руке. Спросил, есть ли скотч. Наташа ответила, что в коробке, но сама не пошевелилась. Он дождался кивка, достал, положил рядом. Дальше она заклеивала сама.
Руки дрожали, полоска липла не туда. Она ругалась, он молчал. Потом спросила, что делать с пузырём. Ваня показал на отдельном обрывке, не забирая работу. Наташа повторила, получилось лучше. На лице всё ещё стояли слёзы, но голос вернулся обычный, сердитый. Ваня почему-то обрадовался этому больше, чем стоило.
— Хочешь, подержу?
— Только край. Рисунок не трогай.
Он подержал. Большой лист пришлось положить на матрас, чтобы расправить весь. Наташа встала на колени, прижала заплатку. Ей стало стыдно за подпись, но стирать её прямо при нём не хотелось. Ваня смотрел в другую сторону, на холсты, прислонённые к стене. Один был перевёрнут. Из-под ткани виднелся знакомый угол куртки.
— Это тоже про меня?
— Не твоё дело.
Он кивнул. Наташа помолчала, потом сама сняла ткань. Портрет был совсем другой: без короны, без верёвки, без глупого выражения. Ваня стоял у окна так, как стоял здесь прошлой осенью, пока ждал Колю. Она помнила складку на рукаве, наклон головы, даже трещинку стекла за плечом. Он долго рассматривал, не находя слов.
— Ну и как я тебе? Похож?
— Очень, — ответил он, затем поправился: — Да, очень похож.
Наташа чуть не рассмеялась. Впервые за вечер взрослый Ваня растерялся по-настоящему. Она сказала, что не закончила кисть руки, получается какая-то лопата. Он протянул руку, повернул, как попросила. Сел ровнее. Девочка взяла карандаш, начала исправлять. На несколько минут разговор исчез: только бумага шуршала, да снизу глухо стучала музыка.
На портрете особенно хорошо получились глаза. Ваня спросил, почему один кажется темнее другого, хотя в жизни одинаковые. Наташа вздохнула с тем нетерпением, с каким Таня требовала от неё не протирать ковёр. Объяснила про свет из окна, показала на тень возле носа. Он посмотрел внимательнее и наконец увидел. Девочке понравилось объяснять что-то человеку, который обычно сам всё знал. Она достала второй набросок: здесь то же лицо выглядело совсем чужим, потому что окно оказалось с другой стороны.
— Значит, ты меня несколько раз рисовала?
— Тебя трудно нарисовать с первого раза. Всё время ухмыляешься.
Он попытался убрать улыбку и сделал такое старательное лицо, что она снова фыркнула. Попросила просто смотреть на лестницу. Так стало лучше. Работала короткими штрихами, щурилась, вытягивала руку с карандашом. Ваня раньше видел это движение только со стороны и думал, что художники изображают важность. Теперь спросил зачем. Наташа показала, как сравнивает расстояния. Предложила попробовать на пустой коробке. У него вышло криво, она не удержалась от насмешки. Он не обиделся, только попросил второй лист.
Коробку пришлось оставить незаконченной: рука на портрете всё ещё ждала. Наташа вернула его в прежнюю позу, сверила рисунок с натурой. Подаренные кисти лежали рядом, чистые, нетронутые. Она открыла набор, выбрала самую тонкую, долго рассматривала кончик. Прежде хотела назло вернуть подарок. Теперь убрала кисть обратно с большой осторожностью. Ваня заметил, но ничего не сказал: любое его замечание сейчас опять превратило бы работу в урок о правильном поведении. А Наташа впервые за вечер занималась тем, ради чего действительно стоило подниматься на этот чердак.
— Долго так сидеть?
— Как хорёк в норке: пока не выпущу.
Он усмехнулся, но не стал спорить. Потом кисть затекла, пришлось дать передышку. Наташа посмотрела на исправленный рисунок и вдруг снова почувствовала обиду: вот сейчас ей хорошо, он рядом, слушается, а потом встанет и пойдёт к Даше. Никакая удачная линия этого не изменит. Она положила карандаш.
— Ты всё равно её любишь?
— Да.
Ответ короткий, без попытки смягчить. Наташа закусила губу, глаза снова наполнились слезами. Ваня не говорил, что скоро пройдёт. Сидел, пока она смотрела в пол, потом спросил, не лучше ли ему уйти. Она покачала головой. Ещё хотелось закончить руку, пока помнит нужный поворот.
Они возились с портретом долго. Наташа просила не двигаться, сердито вытирала неудачную линию, снова рисовала. Ваня несколько раз пытался заговорить и замолкал по её знаку. Когда стало получаться, она улыбнулась сама себе. Не ему. Просто наконец нашла ту короткую линию, которая делала пальцы живыми, а не похожими на пучок морковки.
— Нас, наверное, уже ищут повсюду, — сказала.
— Наверное.
— Тебе нравится?
— Нет.
Она вскинулась, готовая взорваться, а он добавил:
— Очень нравится. Не просто нравится.
— Тогда ладно, живи ещё.
Смех вышел коротким. Ваня понял, что шутка была не самой удачной, но возвращать её назад поздно. Наташа накрыла законченный участок чистой бумагой, убрала карандаш. Порванную карикатуру свернула рисунком внутрь. Не выбросила: обида никуда не делась только потому, что они полчаса сидели спокойно.
— Надеюсь, это останется в секрете, сестрёнка?
Она нахмурилась. Ваня сразу уточнил: речь о портрете. Пусть сама решает, когда показывать брату и остальным. Он не будет таскать работу по дому и всем объявлять, как хорошо Наташа научилась рисовать. Особенно после того, как сам чуть не разорвал другой лист.
— Пока, — сказала она.
— Пока что?
— Пока я сама не решу. И Даше не рассказывай, что было написано.
— Не стану пересказывать. Но обзывать её при мне больше не надо.
Наташа схватила его за рукав.
— А с ней ты поговоришь?
— О чём?
— Что я не маленькая дура, которой можно всё время улыбаться сверху вниз.
Он хотел ответить, что Даша ничего подобного не думает, но остановился. Сам ведь тоже не думал — и всё равно говорил именно так. Обещал поговорить, потом добавил, что лучше Наташе сказать самой, когда перестанет злиться. Она сжала рукав крепче.
— Сегодня же.
— Сегодня. Сейчас спустимся.
— Совсем другой разговор.
— Теперь отпусти, это всё-таки моя единственная приличная рубашка.
— Как ты можешь отталкивать эти заботливые руки? — спросила Наташа, разглаживая ткань с видом невиннейшего существа.
Зелёная краска осталась на манжете. Ваня посмотрел, потом на неё. Она наконец засмеялась по-настоящему. Внизу Коля крикнул, что торт без них ждать не будет. Наташа первой пошла к лестнице, прижав портрет к себе; карикатура осталась на стуле. На этот раз Ваня не взял её ни посмотреть, ни выбросить.