Купе
После очередного повышения цен на железнодорожные билеты желающих ездить в купе находилось немного. Только необходимость или служебные командировки позволяли такую роскошь. Вот и сейчас отправили в Москву, совершенно не спрашивая. Радости от путешествия было мало.
Приобретя билет, надеялся, что хорошая компания подсластит горечь поездки по служебным делам. Садился на промежуточной станции и, войдя, обрадовался. Сидела миловидная девушка лет двадцати, брюнетка с хорошей фигурой, внимательными глазами. Мечта попутчика. Она тоже обрадовалась компании, вскоре довольно оживлённо беседовали.
Поезд постукивал. Стал расспрашивать: замужем второй год, детей нет, живёт в Москве, возвращается от родителей. Время текло незаметно. Захотелось есть, разложили провиант. Я достал бутылочку коньяка. Марина, так звали девушку, сначала отказалась. Я уже приготовился убеждать, но она повторила, что не хочет, и пришлось убрать. Позже сама попросила немного, когда подали чай. Болтали долго, за окнами темнело. Поезд приезжал утром, предложил разобрать постели, улечься и продолжить.
Пока Марина переодевалась, вышел. У проводника узнал: вагон почти пустой, до Москвы никто больше не сядет. Вернулся — она устроилась на нижней полке в белой майке и домашних брюках, ноги прикрыты простынёй. В купе жарко, форточка не открывается, пришлось попросить убавить отопление. Я тоже переоделся, убрал пиджак и с удовольствием вытянулся напротив. Теперь можно ехать без ощущения, что каждую минуту надо быть готовым к выходу.
Разговор постепенно становился откровеннее. Синий свет ночника способствовал. Сработал эффект попутчика: совершенно чужому человеку рассказываешь личные подробности, зная, что завтра расстанетесь и, возможно, никогда не встретитесь.
Марина говорила, как познакомилась с мужем, как целовались, как решили жить вместе. Мои осторожные вопросы поддерживали беседу. Вскоре знал, кто первый признался, о чём спорят, куда мечтали поехать. Узнал и то, о чём, наверное, при дневном свете не заговорила бы: иногда ей кажется, будто вышла замуж слишком рано, не успела понять, чего сама хочет. Я слушал с важным видом опытного человека. На самом деле многое просто нравилось слышать, особенно когда сравнение её мужа со случайным попутчиком оказывалось в мою пользу. Она заметила, как внимательно я слушаю, и улыбнулась. Я решил, что между нами уже установилось полное доверие. Удобное решение, если не утруждать себя проверкой.
Пора было чем-то поддержать вечер. Я встал, стал доставать из чемодана на верхней полке блокнот. Марина спросила, что там. Рисую людей, объяснил, когда нечем заняться. Она протянула руку, попросила показать. Я собирался заставить подольше уговаривать, но любопытство у неё оказалось таким искренним, что сразу отдал. Села, откинула простыню, принялась листать. На одном рисунке задержалась, потом засмеялась: человек на портрете казался ей страшно знакомым.
Она рассматривала страницы, смешно щурясь в слабом свете. Потом попросила включить лампу над столом. В её круге света мои дорожные наброски выглядели лучше, чем заслуживали. Марина спрашивала, рисую ли с натуры, долго ли учился, почему никто из изображённых не улыбается. Я охотно объяснял. Хотелось большего восхищения, поэтому стал говорить увереннее, чем обычно. Она попыталась вернуть блокнот, но я открыл ещё одну страницу: эту обязательно нужно увидеть. Вскоре сам заметил, что не даю ей вставить слово.
Долго продолжаться так не могло. Марина сказала, что хочет посмотреть спокойно. Я наконец замолчал. Она рассматривала рисунки, поворачивала блокнот, подносила к лампе. На секунду показалось: видит там действительно интересное, а не только подыгрывает попутчику. Я уже начал предлагать нарисовать её, когда она сама спросила, можно ли. Кивнул так торжественно, будто заказы принимает заранее и случайно освободилось место.
Выбрал чистую страницу. Марина устроилась боком к окну, убрала волосы за ухо. Сказала, что раньше её рисовали только в школе, причём получилась похожей на соседку. Теперь предложила мне постараться лучше. Я пообещал, хотя уже понимал: лицо сложнее, чем казалось. Пока разговаривали, выражение менялось каждую секунду, а стоило попросить сидеть спокойно, как оно сразу становилось чужим.
В голубоватом свете ночника и тёплом пятне лампы она выглядела совсем иначе. Я всё выбирал ракурс, просил немного повернуться, потом вернуться обратно. Марина слушалась, но через несколько минут посмотрела с недоверием: уверен ли, что знаю, чего хочу?
— Нравлюсь? — спросила, усаживаясь удобнее.
— Ещё бы. Только повернись чуть к свету, иначе половину лица не вижу.
— Выключи верхнюю лампу, я от неё щурюсь. И вообще неловко так сидеть, когда рассматривают.
— А сама только что просила портрет, — возразил я. — Но хорошо, попробуем без неё.
Марина перестроилась на полке, положила ладони на колени. Я присел напротив, стал разглядывать. Очень скоро понял: нарисовать человека, который ждёт результата, гораздо страшнее, чем незаметно набросать незнакомца в коридоре. Она начинала улыбаться, я просил не улыбаться, потом требовал естественности. Наконец сама предложила просто поговорить, а я пусть рисую как получится. Решение оказалось разумным. Через несколько минут на странице появилось что-то похожее на Марину, и я обрадовался сильнее, чем показывал.
Она посмотрела, охнула, потом принялась искать сходство. Я, не дав опомниться, начал объяснять, почему линия должна быть именно такой, а лицо в жизни меняется. Её замечание, что подбородок получился слишком тяжёлым, услышать не захотел. Марина ещё раз посмотрела, попыталась указать пальцем. Я отодвинул блокнот: испачкает. В купе неожиданно стало неловко, хотя минуту назад оба смеялись. Пришлось самому вернуться к рисунку и признать, что, возможно, здесь действительно надо немного исправить.
Мне хотелось скорее закончить. Двигал карандашом стремительно, стирал, снова рисовал. Марина попросила не делать из неё совсем другого человека. Кивнул, хотя уже не представлял, как вернуть прежнюю лёгкость линии. Она заметила, что лицо стало старше, и напряжённо рассмеялась. Я добавил ещё несколько штрихов и объявил готовым. Сам понимал: начал лучше, чем закончил. Но теперь хотел, чтобы оценила усилия, а не точность. Она долго смотрела на страницу, потом вернула без улыбки.
Марина откинулась на подушку, я помог убрать с полки карандашную крошку. Сам вытянулся напротив. В теле была приятная усталость после долгого сидения. Меня привёл в чувство её голос.
— Я же просила не менять мне лицо. Теперь вообще на себя не похожа.
— Ничего страшного. Ведь сначала понравилось, зачем портить момент? — сказал я, усаживаясь.
— А если мне неприятно смотреть? Ты ещё объясняешь, что я ничего не понимаю.
— Просто на рисунке иначе видно. Не фотография же. — Я уже слышал, насколько самодовольно это звучит, но продолжал защищать работу.
Убеждал недолго, потому что она перестала спорить. Принял молчание за примирение. Вскоре заговорила о том, как муж однажды пытался её фотографировать и тоже требовал сидеть неподвижно. Сравнение не понравилось: не люблю, когда мой талант объясняют чужими неудачами. Но Марина сама засмеялась, вспоминая его серьёзное лицо, и я подхватил. Пока рассказывала, вытер стол салфеткой, собрал мусор. Она удивилась моей хозяйственности. Я очень хотел снова выглядеть человеком, с которым легко.
За это заслужил новую улыбку. Подсел рядом, спросил, можно ли поцеловать. Марина ответила не сразу, затем сама приблизилась. Мы поцеловались, потом она отстранилась и тихо сказала, что совершенно не собиралась ни с кем знакомиться так близко. Я ответил, что тоже ехал по делам. Получилось банально, но она улыбнулась. Остальное личное между взрослыми людьми оставлю за кадром. К тому же в эту ночь гораздо отчётливее запомнились разговоры, чем всё, чем я потом пытался перед собой похвастаться.
После паузы опять достал блокнот. Теперь настроение выросло, казалось, что могу исправить всё одним движением. Одной рукой держал страницу, второй показывал, какой поворот головы нужен. Марина вздыхала, иногда посмеивалась, но всё меньше хотела изображать модель. Когда я снова попросил пересесть, прямо сказала, что устала. Я пообещал ещё минуту. Минуты оказалось мало. Она отвернулась к окну, а я почему-то счёл это удачной позой и снова потянулся за карандашом.
Нужно было позаботиться не о рисунке, а о том, чтобы дать человеку отдохнуть. Вместо этого предложил отчаянную новую идею: сесть возле столика, положить голову на руки, как будто спит. Поднял подушку, расставил вещи. Марина стояла рядом, смотрела на мои приготовления и молчала. Я уже объяснял, где будет падать свет, когда она попросила убрать со стола её сумку. Пришлось освободить место. Она села, но не так, как я собирался, и я тут же полез поправлять плечи.
Тут она резко выпрямилась. Я не ожидал и едва не уронил блокнот. Марина посмотрела так, будто видит впервые.
— Не надо меня двигать! Пожалуйста, я сама сяду, если захочу.
— Да я только показать хотел. Тебе же самой было интересно. — Она повторила «не надо», и я наконец убрал руки.
Некоторое время сидели спокойно. Я положил карандаш, стал говорить о другом, но снова возвращался к тому, как хорошо мог бы получиться портрет. Марина сначала слушала, затем спросила, зачем вообще с ней разговариваю, если каждый ответ мешает моему замыслу. Я не нашёл, что сказать. В коридоре прошёл проводник, стукнули двери соседнего купе. Обычные звуки показались невероятно громкими. Мне хотелось, чтобы кто-нибудь заглянул и прервал разговор, но никто не пришёл.
Марина сидела, обняв колени, я старательно рассматривал страницу. Лишь теперь заметил: из-за постоянных исправлений бумага стала серой. Раздражение искало выход, и я чуть не сказал, что всё испортили её движения. Удержался. Было очевидно, что остановиться не мог именно я. Она попросила показать первый набросок, до всех переделок. Он остался на предыдущей странице. Посмотрела и сказала: вот здесь похоже. Пришлось согласиться. Этот рисунок она разрешила оставить, остальные предложила закрыть. Я закрыл. Спросила, часто ли вообще рисую попутчиков. Ответил, что редко: обычно люди не хотят сидеть спокойно, у каждого свои дела. Марина подняла брови, и я понял, как прозвучал ответ. Всё опять упиралось в то, что другие не соответствуют моим ожиданиям. Она сказала, что у мужа есть похожая манера: может придумать прекрасный выходной, а потом весь день сердиться, если дождь или кто-то устал. Я уже собирался заметить, что это совсем другое, но вовремя остановился. Посидели молча, слушая, как за стеной кто-то складывает посуду. Потом Марина сама спросила, что буду делать в Москве. Рассказал про командировку, про ненужные совещания, про человека, который опять решил всё за меня. Она посмотрела внимательно, но комментировать не стала.
Наконец оба выдохнули, как после длинного спора. Я повалился на полку. Немного отдышавшись, поднял голову, посмотрел на неё. Всё ещё сидела у столика, волосы растрепались, лицо усталое. Я предложил лечь. Она ответила, что именно это давно и собирается сделать, только я никак не переставал придумывать новые занятия.
Убрал блокнот, вытер стол, нашёл её закатившийся под полку тапок. Марина молча приняла, поправила простыню. Никаких разговоров больше не хотелось. В темноте я ещё пытался решить, кто прав, будто это можно было выяснить подсчётом собственных усилий. Потом сам услышал, как нелепо звучит мысль: старался ради человека, а потому человек обязан терпеть. Додумывать не стал. Перевернулся к стене, быстро уснул.
Утром проснулся первым. Поднял голову, посмотрел на Марину. Лежала на боку, простыню скинула на край. Хотел привычно пошутить, но не решился будить. Встал, собрал со стола пустые стаканы, и она открыла глаза от звона ложки. Сразу села, посмотрела на часы.
— Хватит на меня смотреть. Довольно ночного представления, — сказала, разыскивая вещи.
— Но ведь сначала тебе понравилось. Я же не совсем всё испортил?
— Сначала понравилось. Потом ты перестал спрашивать. Это разные вещи, — ответила и натянула поверх майки кофту.
— Ты меня сейчас очень сурово судишь. Я не со зла, если что.
— Знаю. Только от этого не легче сидеть всю ночь под чужие объяснения, что мне должно быть интересно.
— Марина, можно хотя бы сфотографировать? Просто на память, как сидишь сейчас.
— Зачем? Вот ещё. Не хочу повторять.
— Чтобы осталось что-то хорошее. Одну фотографию, сама посмотришь и решишь.
Она вздохнула, потом сказала: одну, без постановки. Я достал фотоаппарат. Очень хотелось выбрать свет, попросить повернуть голову, но пришлось удержаться. Марина сидела в кофте, застёгнутой до шеи, с книгой на коленях. Снял, показал. Долго рассматривала экран, разрешила оставить. На этом всё. Я предложил ещё один кадр и получил такой взгляд, что быстро убрал аппарат. Она стала одеваться для выхода, я отвернулся к окну.
Собрали постели, отнёс проводнику. Узнал, что поезд опаздывает на тридцать минут. Сообщив новость, снова принялся искать занятие. Марина хотела читать, но я рассказал про дорожный фокус, которому научили давно. Сначала отказалась, потом всё же согласилась посмотреть: только без её участия в качестве модели. Я пообещал. Достал чистый платок, расстелил на столе, попросил выбрать любой угол.
— Хочешь, покажу интересную штучку? Тут даже ничего запоминать не надо.
— Хочу, — сказала, откладывая книгу. — Только действительно последнюю.
Попросил встать у столика, чтобы видела со всех сторон. Поезд качнулся, и я чуть не сбросил стакан.
— Надеюсь, ты не собираешься опять меня переставлять с места на место?
— Нет, я сделаю другое. Можешь просто смотреть, — ответил и отодвинул воду подальше.
С этими словами стал завязывать платок так, чтобы узел исчез одним движением. Сначала ткань скользила, потом дело пошло. Марина наклонилась, пыталась понять, где прячу конец. Я повторил медленнее, она заметила движение, засмеялась. Пришлось начать третий раз, уже без торжественного объявления. Тут она сама предложила попробовать. Сделала почти правильно, только слишком затянула, и теперь узел никак не отпускал. Мы смеялись, тянули каждый за свой конец. Когда наконец распутали, она задела бутылку. Немного минералки пролилось на платок, и фокус окончательно потерял парадный вид.
Марина села, закрыла глаза, покачала головой: «Что ты вообще делал?» Потом опять засмеялась, уже спокойно, без прежнего раздражения.
Я молча показал, где должен был исчезнуть узел. Она сразу поняла и отобрала платок, чтобы закончить сама.
— Ну ты и выдумщик. Никогда бы не подумала, что с такой ерундой можно столько возиться.
— Я старался доставить удовольствие, — сказал, и на этот раз получилось без обычной важности.
— Тогда давай я тебя теперь развлеку. Только быстро, скоро приезжаем. Знаю одну загадку, которую муж никак не мог отгадать.
Москва действительно близко. Устроился удобнее, Марина принялась рассказывать. Довольно скоро запутался: ответ казался очевидным, но каждый раз не подходил. Она повторяла условие, подчёркивала другое слово, а я спорил. Наконец сама не выдержала, подсказала почти всё. Мы смеялись, и я заметил, что поезд уже идёт между станционными путями. Пришлось собираться второпях. Она стряхнула капли со стола, убрала книгу, проверила карманы сумки. Платок так и остался возле стакана.
В окно показался вокзал. Марина вскочила, надела пальто, поправила волосы маленьким зеркальцем. Потом достала минералку, сделала два глотка и протянула мне: осталось немного, пусть забираю.
— Ну вот и всё, — сказала, упаковывая сумку. — Надеюсь, никогда не увидимся. А то ты ещё один портрет предложишь.
— И тебе хорошего. Надеюсь, хоть немного изменил однообразную дорогу. Не только испортил ночь своими талантами.
— Несомненно, — ответила и выпорхнула из купе. По тону не понял, шутит или окончательно прощается.
Взяв сумку, не торопясь вышел. На столе остался мокрый платок, возвращаться не стал. Пройдя метров пять, увидел сладкую парочку: Марина и, видимо, муж целовались на перроне. «Давай, давай, — подумал. — Если бы знал, сколько твоя супруга успела рассказать случайному попутчику, не выглядел бы таким уверенным». Сразу стало стыдно за мысль, но отказываться от приятного чувства собственной важности не хотелось. Портрет и фотография лежали в сумке. С этими мыслями пошёл своей дорогой, а они — своей.