Подружка дочери
— Папа, Юлька переночует у нас, я звонила, мама разрешила. Нам надо подготовиться к майскому балу… — дочка влетела в комнату, где я лениво щёлкал пультом.
— Какой ещё майский бал? — пожал я плечами, внутренне загораясь. Уж больно мне нравилось изображать человека, способного помочь в любом деле. А эта подружка дочери каждый раз смотрела лукавыми зелёными глазами, будто заранее знала, на чём меня поймать.
Поднялся поприветствовать Юлю, заодно показать, что я не только перед телевизором сижу. Мне тридцать семь, формы не потерял: тренажёрный зал, бассейн. Жена часто моталась по делам в Чухню, дома многое приходилось решать самому. Правда, громко заявить, что всё умею, получалось легче, чем потом найти нужную отвёртку. С женщинами у меня тоже бывали истории, но подойти познакомиться или пригласить коллегу в ресторан каждый раз стоило некоторой робости. Вот среди домашних я смелел: здесь можно уверенно рассуждать о том, в чём пять минут назад ни черта не понимал.
— Привет, Юль! — вышел в прихожую, где подружка дочери вешала куртку.
— Добрый вечер, дядя Влад!
Пришла с огромной сумкой. Сверху торчала серебристая лента, сбоку болтался свёрнутый ватман. Снимала туфли, удерживая всё это локтями, а я стоял посреди прохода, ожидая, когда попросят помочь. Наконец дочь молча отодвинула меня, подхватила сумку. Юля засмеялась: самый лучший папа на свете, если ещё и не будет путаться под ногами. Вот нарочно она или я слишком усиленно изображал столба?
Не знаю, что придумали девчонки, но то и дело сновали через гостиную: из спальни в комнату дочери и обратно. Несли коробки, ленты, какие-то картонные круги. Я не возражал, только каждый раз советовал сделать покрепче, поярче, повыше. Дочь отвечала, что знают. Юлька спрашивала, есть ли у нас ещё прищепки. Я принёс целый пакет и почувствовал себя необходимым. Сколько продолжалось, не помню: в какой-то момент закемарил.
Перед тем как уснуть, ещё спросил, что за номер такой. Дочь ответила: про ночь и утро, всё очень просто. Сначала один человек, потом второй, потом свет меняется. Я предложил сразу сделать прожектор из настольной лампы. Девчонки переглянулись, попросили пока оставить лампу на месте: она нужна, чтобы видеть, что шьют. Мне показалось, просто не оценили идею. Включил телевизор погромче, чтобы не слушать, как они спорят о цвете ниток. Наверняка можно было решить быстрее, без этих бесконечных примерок. Так я думал до того, как сам взялся за их накидку.
Очнулся около двенадцати, прислушался: подружки угомонились. Принял душ, поплёлся в спальню. Опа! На моей кровати дочь. Заснула прямо в одежде, рядом раскрытый альбом с планом выступления. Погасил свет, пошёл к её комнате, чтобы разобрать постель и позвать перебраться. Что Юлька тоже осталась, напрочь вылетело из головы.
Открыл дверь. На разобранной постели лежала Юля, в пижаме, под одеялом. Заняла всё по диагонали, а возле кровати рассыпаны ленты. На стуле висела почти готовая накидка: тёмная ткань, серебряные края, на спине пришит картонный месяц. Тут я и вспомнил про бал. По моему мнению, месяц держался криво, а узел совершенно не годился для настоящей сцены.
Следовало накрыть девочку, закрыть дверь и идти в гостиную. Но я ведь человек деятельный. Постоял, разглядывая накидку, прикинул, где можно подтянуть. Из щели в шторах падал свет, достаточно, чтобы увидеть торчащую нитку. Ну как уйти, оставив такую очевидную недоделку? Сам себе сказал: только поправлю, утром обрадуются. Забыв, что меня никто не просил.
Присел на край стула, снял накидку, потянул нитку. Серебристая тесьма оказалась приклеенной, а я-то думал, пришита. Край отстал целой полосой. Дрожащей рукой прижал обратно, подул, будто от этого клей снова заработает. Юля не просыпалась. Осмелев, взял со стола тюбик. В темноте все тюбики похожи, особенно если очень уверен, что занимаешься полезным делом. Выдавил немного, размазал по краю. Пальцы слиплись.
Некоторое время возился, прикладывая тесьму, разглаживая ткань. Потом заметил, что на картонном месяце осталось пятно. Попытался стереть салфеткой, пятно стало больше. Юля протяжно вздохнула во сне, я замер. Мне уже хотелось не помочь, а как-нибудь закончить, пока никто не увидел. Сдвинул стул поближе к окну, стал разбираться с узлом. Узел затянулся намертво, пришлось тянуть сильнее, и картон тихо хрустнул.
Юлькино дыхание участилось? Или показалось? Осторожно посмотрел: глаза закрыты. Попробовал поставить месяц на место. Он повис набок. Девочка тихонько простонала спросонок, перевернулась, а я почему-то принял это за разрешение продолжать. Как будто спящий человек вообще может оценить мой ночной ремонт.
Тюбик повернул к свету, прочитал только конец надписи. Решил, что подходит. На столе лежало несколько обрезков с пробными полосками, но попробовать на них почему-то не догадался. Мне нужно было исправить именно готовую вещь, чтобы утром все увидели разницу. Представил, как дочь скажет, что без папы опять ничего бы не вышло. От этой мысли потянуло действовать ещё решительнее. Потом одна капля скатилась на покрывало, пришлось ловить салфеткой. Салфетка приклеилась к пальцу, я дёрнул, стул качнулся. Вся эта возня давно перестала походить на уверенную работу мастера, но признать это значило просто встать и уйти.
Тут у меня из рук выскользнули ножницы. Успел поймать, но стукнул ими о стул.
— Потише, — услышал шипение.
Замер, потом начал объяснять шёпотом, что укрепляю конструкцию, иначе на сцене развалится. Юля приподнялась на локте, увидела у меня на коленях накидку и сразу проснулась.
— О нет, не надо! Мы специально так сделали!
Я хотел доказать, что понимаю лучше. Стал показывать крепление, потянул ещё раз. Месяц оторвался совсем, серебряная лента осталась в пальцах.
— Нет-нет, я ещё не закончила! — вскрикнула Юля, тут же прикрыв рот ладонью, чтобы не разбудить подругу.
Положил всё на стул. Стыдно было ужасно, но всё равно пробормотал что-то про ненадёжный картон. Юлька смотрела сонно и зло. Сказала, что завтра рано вставать, а теперь ещё переделывать. Я предложил немедленно починить, получил такой взгляд, что наконец убрал руки.
— Дядя Влад, хочу спать. Нам в шесть вставать.
Голос звучал капризно, устало. Словно я будил её, чтобы помыла посуду. Никакой благодарности за мои старания, и правильно, хотя тогда я ещё пытался на неё рассчитывать. Пробормотал, что сама накидка восхитительная. В ответ сонное «Я знаю». Поспешно ретировался в гостиную.
Выкурил две сигареты с мыслью «чего наделал», завалился на диван и на удивление быстро заснул. Приснилось продолжение ремонта: будто огромный серебряный месяц стоит передо мной, а я объясняю, куда нужно приложить кисть. Он не понимает, тычется в разные стороны, брызгает клеем. Я пытаюсь остановить, но клей уже течёт по рукаву.
Открыл глаза. Белокурая головка действительно склонилась над низким столиком перед диваном. Юлька стояла на коленях на ковре, полностью одетая, кистью красила картон. Брызги серебряной краски летели в мою сторону. Вот откуда сон.
Заметила пробуждение, озорно улыбнулась:
— Хорошо делаю?
— Лучше всех! — искренне ответил я, разглядывая ровный край. Потянулся показать, где ещё мазнуть, она тут же прикрыла работу локтем.
— Без помощи.
— Юлька, ну ты где? — приглушённо донёсся голос дочери. Я чуть не подпрыгнул: решил, сейчас увидит и мои ночные художества, и утренний беспорядок.
— Она в душе. Полотенце надо. Всё равно ещё голову не помыла, — объяснила Юля.
С облегчением вздохнул. Она опять взялась за кисть, я предложил принести фен, быстрее высохнет. Помотала головой: от горячего воздуха картон поведёт. Мне почему-то стало обидно, что отвергает столь разумный совет. Снова открыл рот, но успел вовремя закрыть. Её «нет» как раз и означало, что не надо лезть.
— Держите хотя бы банку, если очень хочется участвовать.
Взял. Она обмакнула кисть, стряхнула лишнее. На этот раз капля попала прямо мне на руку. Девочка зажмурилась от смеха, я попытался отодвинуться, банка качнулась, ещё пара капель на щеке.
— Ай! — вырвалось у меня.
Юлька отставила банку, осмотрела результат:
— Ух, ничего так. Теперь сами как декорация.
Вскочила, схватила брошенное полотенце, бросилась к двери. Обернулась:
— Я отомстила за ночь!
Пока приподнимался на диване, она выскользнула. Из коридора услышал её голос: «Иду уже, сейчас причёску поправлю!» Дочь завопила из ванной, что та всего лишь полотенце несёт, а не на вечеринку собирается. Рухнул на диван. Вот такой сюрреализм: взрослого человека разрисовали серебрянкой за попытку быть полезным.
Когда девчонки наконец ушли, на столике остался лист с рисунком. Я развернул, посмотрел: месяц должен был не стоять ровно, а поворачиваться, будто выглядывает из-за плеча. Значит, тот самый узел, который я подтянул, специально оставили свободным. Рядом несколько зачёркнутых вариантов, стрелки, цифры. Просидел над этим дольше, чем над ночным ремонтом. Не так уж всё просто. Спрятал лист под альбом, потом вытащил: вдруг опять решат, что потерял. Положил на видное место и пошёл оттирать щёку. Серебряная краска смывалась плохо, напоминание получилось надёжнее любого объяснения.
Два дня от Юльки ни слуху ни духу. Я маялся, ходил по квартире, размышлял, что скажу при встрече. То собирался объяснить, что нельзя делать хрупкие костюмы, то признаться, что вообще не следовало их трогать. Дочь на вопросы о бале отвечала односложно: нормально. Картонный месяц всё стоял перед глазами. Даже собирался купить готовую накидку, но представил, что опять выберу за них, и передумал.
Однажды, как обычно, возвращался домой. Ещё на лестнице почувствовал знакомые духи: у нас снова гостья. Сердце подпрыгнуло от мысли, что сейчас придётся объясняться. На кухне гремела посуда.
— Привет, папик! — дочь на мгновение выглянула. За спиной заметил Юльку.
— Привет, дядя Влад! — помахала как ни в чём не бывало.
Сегодня в джинсах и блузке, на столе перед ней картошка, рядом альбом. Я направился в спальню переодеться, шутливо крикнул, чтобы и на меня готовили, не отравит ли дочь: редко ведь готовит.
— А картошку я варила!
— Ну всё, мне хана!
Почти не шутил: за серебряную краску ещё можно было терпеть, но вдруг опять какой-нибудь сюрприз? Натянул домашнюю футболку. В открытую дверь постучали. Юлька ждала разрешения, потом вошла с накидкой. Картонный месяц теперь крепился на двух маленьких петлях.
Я порывисто потянулся проверить, насколько надёжно, но она отодвинула вещь.
— Думаете, сегодня всё как вчера? Нет. Запрещаю прикасаться, дядя Влад.
Улыбнулась насмешливо, глядя на растерянное лицо.
— Без рук. Сначала заслужите привилегию помогать.
— Как заслужить?
— Не знаю, подумайте. Так хорошо думается?
Повернула накидку, показала, что мой ночной ремонт пришлось полностью снимать. Теперь хотелось самому всё поправить ещё сильнее: чужая аккуратная работа будто доказывала, что мои старания не нужны. Она, словно прочитав мысли, свернула ткань.
— Надеюсь, поможет размышлениям.
Положила на стул и выскочила. Пока ели, я украдкой наблюдал за альбомом. Девчонки обсуждали выход на сцену, свет, музыку. Я молчал, хотя несколько советов прямо просились наружу. Это была пытка для человека, привыкшего считать любой домашний разговор приглашением к собственному выступлению.
Дочь рассказывала, как на пробном прогоне выключили музыку раньше времени. Юля продолжила двигаться, остальные растерялись. Я уже хотел сказать, что нужно всегда иметь запасную запись, но выяснилось: запись была, просто человек у пульта перепутал кнопку. Тогда собрался посоветовать заменить человека. Дочь посмотрела на меня и спросила, легко ли я сам различаю все кнопки нашего телевизора. Возразить было нечего: вчера опять включил меню вместо звука. Они засмеялись, я тоже, хотя не сразу. Картошка оказалась нормальной, даже вкусной. Сюрприз, как выяснилось, ждал совсем в другом месте: придётся учиться слушать до конца.
Наконец дочь вскочила:
— Всё, убегаю на танцы!
— Какие ещё танцы?
— Пап, вчера говорила: записалась в студию бального танца. Юлька обещала посуду помыть. И звук проверить, пока меня нет.
Подружки попрощались, остались вдвоём. Юля посмотрела на меня и покачала пальцем: к накидке не подходить. Я подхватился, сказал, что сейчас вернусь. Уже придумал купить цветы для оформления, но она, даже не оборачиваясь от мойки, остановила:
— Если за цветами, лучше не стоит. Может быть, потом. Сейчас только банку с крышкой найдите.
Чёрт, долго девчонка будет мной командовать? Нашёл банку, подошёл. Она попросила закрутить крышку, я вместо этого начал объяснять, как правильно размачивать кисти. Взял одну, потянул, задел локтем миску. Юля успела поймать. Я всё ещё держал кисть, будто не она только что спасла пол от потопа.
— Влад, говорю же, без рук. Сначала спросите.
В первый момент даже хотел возмутиться: у себя дома не могу помочь? Но увидел её сжатые губы и наконец поставил кисть. Спросил, что именно нужно. Оказалось, совсем немного: налить воды, отнести альбом в гостиную и не менять порядок листов. С этим, пожалуй, справлюсь.
Посуду закончили, начали проверять звук. Накидка должна была появиться в конце короткого номера, когда музыка затихает, а потом снова набирает громкость. Я поставил запись, Юля вышла из коридора, подняла руки, месяц повернулся. На экране телефона время не совпало с нужным тактом. Я остановил, предложил начать раньше, она попросила пока ничего не решать: сначала просто повторить.
Пытался удержаться, но на третьем повторе всё-таки прибавил громкость. Девочка вздрогнула, сбилась, месяц стукнул о дверной косяк. Она повернулась, я виновато поднял ладони. Сказал, что звук был тихий. Ответила: для меня тихий, а ей надо услышать конкретный момент. Опять всё испортил, желая улучшить.
Сначала мы долго выясняли, где у воображаемой сцены край. Для меня край там, где кончается ковёр, для Юли — возле ножки кресла. Из-за этого я всё время двигал стул поперёк её пути. В конце концов она принесла бумажные квадратики, разложила по полу. Разные цвета означали разные места: здесь стоит дочь, здесь поворот, здесь надо остановиться. Сразу стало понятнее. Я даже удивился, почему раньше не объяснила. Она ответила, что объясняла трижды, но я в это время рассказывал про освещение. Тут я не нашёлся, что сказать, только переставил стул на правильную отметку.
Пришлось тренироваться заново. То она наклонялась к альбому, то выпрямлялась, показывала, где должна пройти дочь. Я двигал стул вместо второго участника и всё время ставил не туда. Когда запыхался, сделали передышку. Юля прошла весь номер сама, быстро переставляя бумажные отметки. Потом остановилась, закачалась:
— Ох, мама, сейчас упаду. Голова кружится.
Я подвинул стул, подал воду. Она села, отдышалась. Оказалось, от волнения толком не позавтракала, а картошку за разговором почти не тронула. Принёс тарелку. Хотел отчитать, но вместо этого спросил, продолжать ли сегодня. Посмотрела на меня так, будто впервые услышала нормальный вопрос.
— Сначала кисти помоем, потом ещё раз, — ответила.
— Ты собираешься репетировать ещё?
— Конечно. А то на балу будет сюрприз.
— Маньяк! Я оказался в квартире с маньяком репетиций.
Юля засмеялась, подняла руки, изображая страшного режиссёра. В ванной норовила прислониться к стене, жаловалась, что от моих наставлений устанет раньше, чем от танца. Я подыгрывал, ворчал, что вот и помогай таким слабеньким. Получил мокрой губкой по плечу. Она мыла кисти, я держал таз, воду пролили только раз, зато основательно. Вытерли пол, наконец нашли общий ритм хотя бы в уборке.
— Накидку на руках и в спальню, — скомандовала Юля. — Там на кровати разложим, проверим крепления.
— Слушаюсь, моя королева.
Подхватил свёрток, понёс. Было велено не ставить на пол, сначала откинуть покрывало, потом уложить ткань. С грехом пополам сделал: Юля ещё придерживала серебристые края, всё время переставляла мне руки, чтобы не мял. Разложили, посмотрели. Петельки выдержали, но картон за ночь немного выгнулся.
Я немедленно предложил прогладить. Она накрыла месяц ладонью.
— Сегодня уже всё получили. Чего ещё надо? Я сказала, костюм не трогать.
На этот раз услышал. Взял отдельный обрезок, показал на нём, как можно выправить край, не касаясь готовой вещи. Она посмотрела, попробовала сама. Получилось не сразу, пришлось подложить книгу. Сопротивление здесь не нужно было побеждать: просто существовала чужая работа, и разрешение помочь не давало права делать с ней всё, что вздумается.
Пока картон лежал под книгой, Юля показала мне остальные листы. Оказалось, на балу каждая пара придумывает маленькую историю, а не просто танцует под выбранную песню. Их ночь должна сначала казаться страшной, потом смешной, а в конце уступить место утру. Тёмная накидка нужна не для красоты, за ней прячется светлая лента. Я спросил, откуда зритель это поймёт. Она ответила: вот для того и репетируют, чтобы понял без объяснений. Сам бы я, наверное, написал вступительную речь и прочитал перед номером. Но тогда от истории осталась бы одна речь. Тут пришлось согласиться, хоть идея с речью мне и нравилась.
Вернулись к музыке. Юля попросила сесть у двери и показывать, когда зрителю становится непонятно, что происходит. Уже не советовать заранее, а смотреть. Удивительно трудная задача: замечал ошибку, тянуло немедленно объяснить, но она ещё не дошла до следующего движения. Прикусил язык, дождался конца. Оказалось, часть моих замечаний сама отпала: в общем рисунке всё выглядело иначе.
— Сделаешь кое-что для меня? — спросил наконец.
— Что, дядя Влад?
Попросил повторить начало лицом ко мне. До этого видел только сбоку и не понимал, зачем опускает руку. Она повторила, я увидел, как тень месяца ложится на ткань. Вот оно что. Не дефект, который хотелось ночью исправить, а специально задуманный эффект.
— Посмотри на меня, — сказала она. — Теперь понятно?
Я кивнул. Юлька улыбнулась, не скрывая довольства. Видно было, старается, делает прилежно и самой нравится. Я наконец перестал считать это милым детским развлечением, к которому взрослый обязан добавить технической мудрости. Мудрость-то у меня пока состояла главным образом в умении не слушать.
Последний раз запись пошла с самого начала. Я уже знал, где убавить звук, и всё равно держал палец над кнопкой с таким видом, будто запускаю космический корабль. Юля прошла мимо стула, повернулась, серебряный месяц качнулся ровно в тот момент, когда музыка стихла. Потом светлая лента появилась из складки. Всё длилось меньше минуты, а готовили мы это целый вечер. Она остановилась и не спросила, хорошо ли. Посмотрела сама, подумала, только потом кивнула. Мне понравилось, что моя оценка оказалась не единственной на свете. Впрочем, когда наконец спросила, я ответил слишком торжественно и опять заставил её смеяться.
Закончили, я устало опустился на кровать. Юля тут же стала собирать детали в сумку: сначала ленты, потом кисти, потом картон. Взяла мой пробный обрезок, посмотрела и состроила обиженное лицо:
— Ой, какой маленький и сморщенный. Вот что бывает с картоном от ваших опытов.
Потом подхватилась:
— Пойду одежду для номера разыскивать. Через пятнадцать минут вернётся ваша дочь. Кстати, ещё посуду после нас помыть!
— Ах ты маленькая нахалка!
Взвизгнув, Юлька убежала в коридор, я следом, с забытой лентой в руке. Протянул, хотел заодно поправить неровный узел на свёртке и сам себя остановил. Она заметила, взяла ленту, кивнула с преувеличенной серьёзностью, словно сдал трудный экзамен.
— Прекращайте гоняться. А то подруга застанет вас опять за самовольным ремонтом.
— А что? Я ничего…