Гостья из прошлого
Всё, блин, приплыли. Слышали выражение «как гром среди ясного неба»? Сообщение родителей, что в воскресенье приедет давняя подруга семьи, стало грозовым раскатом на безоблачном небосводе моих планов. Прощай чудесный вечер с Дашкой, прощайте кино, прогулка, поцелуи и полное отсутствие необходимости быть приличным хозяином. В гости приедет Елена Николаевна, учительница из затерянного в лесах военного городка, которую я и помнить забыл. Аллилуйя. Чёрт бы побрал эти путешествия на перекладных. Именно мой город оказался удобным местом для пересадки, именно моя квартира — местом, где можно переждать.
Субботнее утро приветствовало птицами и свежим ветром из открытого окна. Я приветствовал его хмурой щетинистой мордой. Надо вставать. Через минуту синий огонёк облизывал дно чайника, в мобильнике звучала бодрая мелодия Дашкиного телефона. Мы оба давно были взрослыми, работали, сами назначали встречи, но переносить собственные планы из-за родительских знакомых всё равно приходилось почти по-школьному.
— Алло-о-о.
Сонный нежный голос, улыбка сама лезет наружу.
— Привет, птенчик.
— Привет, любимый.
— Ко мне завтра дальние родственники приезжают. Давай всё на сегодня перенесём? — Частично соврал.
— Ну-у-у.
— Гну-у-у. Не начинай, ты же умница. Жду ровно в семь.
— Я приду.
— Знаю. Целую.
— И обнимаю.
Услышал, как улыбается.
— И обнимаю. Пока.
— До вечера!
Свист чайника оборвал приятное послевкусие разговора. Улыбка осталась, выглядел я, наверное, мечтательно и глупо. И что так завёлся? С чашкой золотистого китайского чая вышел на балкон. Шелестели берёзы, солнце пока не слишком настойчиво разогревало всё своим лучом. Во дворе никого. Детство двадцать первого века, каникулы у мониторов. Вспомнились постперестроечные годы: банки, вышибалы, казаки-разбойники, шалаши, крыши, вкладыши жвачек, кассетные магнитофоны. В гости ходили без предупреждения. Теперь именно это выводило меня из себя. Ностальгия вообще очень избирательная штука.
Достал старый альбом, запылившийся за годы. Молодые бабушки и дедушки на чёрно-белых снимках, свадьба родителей, мелкий я в коляске, мелкий я на игрушечном коне, мелкий я на руках какой-то девушки. Елена Николаевна? Не может быть. Много времени прошло, ничего не отложилось, кроме смутного ощущения, что в том дворе она знала всех и вечно куда-то торопилась. А на фотографии стоит совсем спокойно, смотрит в объектив, держит меня так уверенно, будто фотографировать ребёнка и не давать ему свалиться — одно и то же дело.
Стал искать только её снимки. Тонкая талия в простом платье, аккуратная причёска, большие серо-голубые глаза. Красивое молодое лицо, совершенно не похожее на слово «учительница», которым я успел её мысленно заменить. Вот сидит с мамой на скамейке, вот несёт ведро к клумбе, вот смеётся возле автобуса. На обороте подписаны даты, некоторые выцвели. Я пытался вспомнить голос, не получалось. Самое странное: на всех фотографиях вокруг неё знакомые места, а я смотрю так, будто впервые вижу собственное детство.
Фух, наваждение. Закрыл альбом, одним глотком допил холодный чай. Мысли перепутались, воспоминания лезли без приглашения. Включил ноутбук, чтобы отвлечься и сделать работу на понедельник. Выходные так с пользой. Отдохнём после. Альбом положил рядом, обещая себе больше не открывать. Через десять минут уже проверял подпись под снимком с автобусом. Пришлось убрать на полку. Иногда прошлому достаточно одной случайной фотографии, чтобы заставить взрослого человека забыть, зачем он вообще сел за стол.
Иногда жалею, что люблю работу. Перерыв устроил звонок друга, часы показывали семнадцать тридцать две. Сразу напомнил о себе голод. Наскоро поел вчерашнего, направился в ванную привести себя в вид, подходящий для вечера. Умылся, побрился, занялся волосами. Как раз натягивал старую спортивную майку, когда позвонили. Дашка в своём репертуаре: ей не важно когда, главное не вовремя. Решил встретить эффектно. На плечах полотенце, на голове пена от неудачной попытки быстро смыть средство для волос, внизу обычные шорты. Принял позу Аполлона и открыл, задумчиво глядя в верхний угол.
Улыбка поползла, когда представил отвисшую Дашкину челюсть. Судя по паузе, не слабо. Перевёл взгляд. Огромные серо-голубые глаза ошарашенно смотрели на мою пенную причёску. Финиш. Захлопнул дверь перед носом Елены Николаевны. Как вообще? Воскресенье наступило в субботу? Галлюцинация? Посмотрел в глазок: стоит с сумками. Быстро стянул полотенце с плеч, вытер голову, надел чистую футболку. Красный как рак поплёлся обратно. Теперь уже открывал, глядя в пол. Поднял глаза: гостья тоже смущена и явно не знает, что сказать.
— Здравствуйте, Елена Николаевна.
— Здравствуй... Медвежонок.
Готов провалиться. «Медвежонок» взрывом полыхнуло в голове. Передо мной на секунду будто встала девушка с фотографии. Зажмурился, открыл глаза. Нет, сорокалетняя женщина, уставшая после дороги, с теми же светлыми глазами. Только теперь наконец вспомнился голос. И как она звала меня из двора обедать, пока я делал вид, что не слышу.
— Прости, что так получилось. Позвонить не успела...
— Входите, входите.
Взял тяжёлые сумки, занёс. Она сняла босоножки, застыла в прихожей, теребя билет. Оказалось, нашлась возможность уехать раньше, родители об изменении уже знали, а мне дозвониться не смогли. Я посмотрел на мобильник: звук после рабочего разговора отключил сам. Возмущаться стало значительно труднее. Всё равно хотелось, но хотя бы причина нашлась не такая величественная, как заговор против моего воскресенья.
— Я ждал не вас. То есть ждал, но завтра. Не виноваты. Давайте забудем мою торжественную встречу?
Она улыбнулась, камень с плеч заметно упал.
— Давай, Медвежонок... Миша. Можно душем воспользоваться?
— Конечно, чувствуйте себя как дома.
Неестественная шаблонная фраза вполне её устроила. Достала вещи, скрылась в ванной. Я только теперь осознал, что вечер опять меняется. Позвонил Даше, сообщил, что родственники раньше приехали, не приходи, потом объясню, в понедельник. Она начала спрашивать, что именно случилось, я отвечал коротко и раздражённо. Повесив трубку, понял: гостья ни в чём не виновата, Даша тем более, а недовольство почему-то досталось именно ей. Перезванивать сразу не стал. Сказал себе, что объясню позже лучше.
За дверью шумела вода. Я ходил по комнате, пытался вспомнить, где постельное бельё для гостей. Возле новой дверной коробки обнаружилась щель, из неё пробивался свет. Подошёл поправить отставшую планку, услышал, как Елена Николаевна спросила, где лежит шампунь. Ответил через закрытую дверь, отошёл. Внутрь не заглядывал: никакая привычка считать квартиру своей не делала чужую ванную комнату продолжением прихожей. Планку решил закрепить позже. Сейчас важнее найти чистое полотенце, а не стоять у двери, изображая мастера, который внезапно вспомнил о ремонте.
Пока ждал, сделал упражнения, чтобы размяться после ноутбука. Начал слишком бодро, к концу выдохся, сел на пол. Елена Николаевна вошла в белом махровом халате поверх домашней одежды, с мокрыми кончиками медных волос. Раскраснелась после душа, выглядела моложе, чем у двери. Посмотрела на меня, спросила, часто ли встречаю людей с пола. Я ответил, что это особая программа гостеприимства. Она потрепала короткие волосы, велела пойти готовить ужин. И таким спокойным движением отправилась на кухню, словно последние годы прошли в соседней комнате.
Готовили добрых полтора часа. Мой обычно скудный стол теперь выглядел ресторанным. Сомнений не возникло: одно из любимых её занятий. Я резал, носил, спрашивал, почему не так. Елена Николаевна отвечала терпеливо, только один раз забрала нож и показала сама. Меня это немного задело. Я ведь не ребёнок, умею приготовить ужин. Правда, запечённую курицу обычно заменял чем-нибудь, что можно разогреть за три минуты. Разницу признавать не хотелось, но запах из духовки заставлял всё чаще смотреть на часы.
— Кушать подано, — сказала с интонацией героя «Джентльменов удачи». — Садитесь жрать, пожалуйста.
Глядя на великолепие, понял: хочу именно жрать. Куски курицы исчезали с космической скоростью. Она улыбалась, медленно ела свою порцию. Предложила вино, хорошее, крымское. Я отказался, предпочитаю чай. Она спросила, не против ли, если немного выпьет сама. Опять стало неловко: взрослый человек, совсем не посторонний, постоянно просит разрешения по мелочам. Напомнил, что договорились чувствовать себя дома. Елена Николаевна пошутила: слово хозяина закон. Фраза почему-то страшно понравилась. Уж очень редко кто-нибудь признаёт тебя хозяином без последующего списка обязанностей.
Она сходила за вином, я заварил чай. Бокал принести забыл, пришлось вставать снова. Гостья извинилась, будто это она неправильно попросила. Я ответил, что всё нормально, но говорил с лишней торжественностью. Хотелось окончательно избавиться от утреннего позора и выглядеть человеком, у которого всё устроено. Чай заварился крепче нужного, сахарницу так и не нашёл. Елена Николаевна показала на банку прямо передо мной. Я сообщил, что сахар не употребляю. Она сказала, что сама тоже, просто предположила, раз ищу. Пришлось засмеяться.
После первого бокала разговор стал откровеннее. Простая учительница русского языка и литературы, нелюбимый муж, фальшивые друзья, утешение в сыновьях. Двое мальчишек взрослеют, всё меньше нуждаются в ней каждую минуту. В маленьком городке люди знают слишком много друг о друге и всё равно умудряются не замечать главного. Я слушал, кивал. Иногда пыталась перевести разговор на меня, спрашивала про Дашу, работу, планы. Отвечал общими фразами, возвращал вопросы. Мне казалось, ловко веду беседу. В действительности просто было удобнее слушать чужую жизнь, чем объяснять собственную.
Про школу говорила особенно странно: жаловалась на усталость, тут же вспоминала что-нибудь смешное и начинала защищать тех самых учеников, которые только что её измучили. Один написал в сочинении, что герой книги поступил глупо, потому что не спросил адрес заранее. Елена Николаевна долго пыталась объяснить, почему этого мало для разбора произведения. Потом сама подумала: а ведь для жизни иногда вполне достаточно. Я спросил, какую отметку поставила. Ответила, что не помнит. Помнит зато лицо мальчика, который был совершенно уверен в своём ответе. Мне эта уверенность казалась знакомой, но узнавать её вслух не стал.
Она спросила, помню ли первую свою учительницу. Я назвал имя, ошибся в отчестве. Поправила. Потом выяснилось, что хорошо помню её красную сумку и привычку стучать карандашом по столу, а чему именно научила, сразу не скажу. Елена Николаевна сказала, что это ещё неплохой результат: иногда о человеке остаётся одно движение руки. Я посмотрел на альбом на полке. Сам ведь утром вспоминал её только по чужой подписи, а теперь целый вечер собираю знакомый голос из новых слов. Разговор незаметно перестал быть обычной вежливостью хозяина перед дальней гостьей.
Летнее солнце закатывалось за горизонт. Елена Николаевна говорила всё тише, потом сама заметила, что устала с дороги. Вино отставила, попросила проводить в комнату. Я расстелил постель, показал выключатель. Она стояла у сумки, никак не могла найти зарядку. Предложил свою, принесла телефон, оказался другой разъём. Порылись в карманах, зарядка обнаружилась в маленьком отделении. Пожелал добрых снов, ушёл. В собственной комнате лёг, уставился в потолок. Вечер с Дашей сорвался, а я теперь думаю вовсе не об этом, а о школьных тетрадях, военном городке и мальчишке с фотографии.
Позже захотелось воды. В коридоре горела полоска света из гостевой. Дверь приоткрыта. Позвал негромко, ответа нет. Елена Николаевна спала, не раздевшись до конца после разговора: в домашней футболке и брюках, под лёгким покрывалом. На самом краю тумбочки стоял тонкий стеклянный флакон духов, рядом раскрытая сумка. Казалось, сейчас соскользнёт. Я вошёл на пару шагов, переставил флакон к стене. Она повернулась во сне, вздохнула, я замер, словно делал что-то запрещённое. Смешно, взрослый человек боится скрипа собственной комнаты.
Возле флакона лежала небольшая записная книжка, между страницами выглядывала фотография. Хотелось вытащить и посмотреть. Рука уже потянулась, остановил. Не потому, что стал образцом деликатности. Просто вспомнил, как сам злюсь, когда кто-нибудь трогает мой рабочий блокнот. Сумку прикрыл от падавшего света, погасил верхнюю лампу, оставил ночник, вышел. В коридоре всё ещё пахло духами. Я постоял, пытаясь определить знакомую ноту, потом налил воды. В этот день даже обычный запах казался приветом из места, куда давно не заглядывал.
Ночь прошла в тревожной полудрёме. Снились поезда, пустые полустанки, покосившиеся дома. На каждом мне махала смешная маленькая девочка в жёлтом платье. Проснулся от звона посуды. Чёрт, Елена Николаевна, значит, всё не приснилось. По дороге в ванную увидел, как она пытается что-то достать из-под стола. Сама в длинной домашней кофте и брюках, рядом лежит ложка. Я хотел помочь, но уже поднялась. Объявила, что у меня мебель прекрасно собирает потерянные вещи, только отдаёт неохотно. Поздоровалась тем же задорным «Медвежонок», и я окончательно перестал чувствовать себя вполне взрослым.
Спросил, как спалось. Прекрасно, а какие сны! Поинтересовалась моими. Ответил хмуро: бывало лучше. Сразу поникла, потом опять улыбнулась. Сказала садиться, приготовила блинчики. На столе золотистые конверты с разными начинками. Ещё раз отметил талант, позавидовал мужу, которого только вчера мысленно объявил дураком. Несправедливо, наверное, судить человека по чужому усталому рассказу. Но, пока ел, это меня не беспокоило. Гораздо сильнее занимало, откуда взялась начинка, если в холодильнике с вечера почти ничего не осталось.
После завтрака гостья взяла ключи, ушла гулять по городу. Я опять сел работать. Надолго не хватило. Открыл старый альбом, стал искать в интернете фотографии нашего военного городка. Школа, магазин, автобусная остановка. На новых снимках всё знакомое и чужое одновременно. Где был пустырь, забор, где играли в мяч, парковка. Нашёл несколько любительских страниц с архивами, листал подряд. Особенно тянуло к тем ракурсам, с которых кто-то снимал Елену Николаевну. Вдруг узнаю и место, и человека, которого уже видел в альбоме.
Поворот ключа заставил быстро закрыть браузер и сделать сосредоточенный вид. Совершенно без причины: не начальник вернулся, никто работать не заставлял. Но признаться, что всё утро вместо дела разглядывал старые дворы, почему-то не хотелось. Елена Николаевна вошла, пахло новыми духами. Я шумно потянул носом. Спросила, нравится ли. Ответил, что приятные. Похвасталась покупкой, поинтересовалась, так и тружусь весь день? Отшутился: стране нужны новые идеи. Она поставила пакет, посмотрела на мой затёкший вид и объявила перемену.
Предложила размять плечи: дома сыновьям иногда помогает после компьютера, сама знает, как затекает спина от тетрадей. Я согласился. Сначала плюхнулся на кровать, она засмеялась: не так, сядь на стул, иначе до плеч не достану. Уселся, руки на колени. Елена Николаевна недолго разминала плечи через футболку, спросила, не больно ли. Я сказал, что хорошо. Она велела не изображать неподвижную статую, а иногда вставать. Очень хотелось ответить, что и сам знаю. Но именно эту простую вещь я сегодня не сделал ни разу.
Когда заметила складку ткани у шеи, попросила поправить. Я лениво ответил: сами снимайте. Она замерла, потом хохотнула, я понял двусмысленность и поспешил объяснить: складку поправьте, мне неудобно. В итоге смеялись оба. Елена Николаевна убрала руки, села рядом со столом. На этом обычный массаж закончился. Она не предлагала ни раздеваться, ни менять положение на всё более невероятное. Просто посмотрела на альбом, забытый мною поверх бумаг, и сказала: вот где твои новые идеи. Стало ясно, что рабочий вид не обманул даже человека, который только что вернулся с прогулки.
Я признался, чем занимался. Она попросила показать, села ближе. Старые фотографии заметила сразу. Сначала удивлялась, что столько сохранилось, потом принялась называть людей. Здесь не та семья, о которой я думал, а совсем другая; этот снимок сделан не летом, а в майские праздники; девочка в жёлтом платье — её младшая сестра. Тут я вспомнил ночной сон и замолчал. Получалось, голова запомнила гораздо больше, чем мог вызвать по собственному желанию. Елена Николаевна перевернула страницу, тихо сказала: а вот этого человека уже нет.
Мы долго сидели над альбомом. Я задавал вопросы, она отвечала не всегда сразу. Оказалось, часть моих самых уверенных воспоминаний относится к чужим рассказам. Сам того не видел, просто столько раз слышал, что присвоил. Зато она помнила, как я упрямо отказывался сниматься без игрушечного медведя. Вот откуда прозвище. Мать потом звала Мишей, она по привычке продолжала Медвежонком. Я сказал, что привычке пора на покой. Елена Николаевна улыбнулась, ответила: попробую. Через минуту снова назвала так же, и я только махнул рукой.
Среди принесённых покупок оказались конверт и несколько новых отпечатков. Я спросил, откуда. Елена Николаевна ответила: возле магазина нашла фотосалон, зашла, сделала копии для родителей. Какие копии? Достала из сумки ту самую маленькую книжку, которую я ночью не стал трогать. Внутри лежали фотографии её семьи и несколько общих, которых в моём альбоме не было. На одной молодой отец сидел на ступеньках с гитарой. На другой мама держала меня, а Елена Николаевна стояла с краю, смеясь над чем-то за пределами кадра. Захотелось немедленно забрать всё себе.
Она сказала, что для того и печатала, чтобы оставить часть здесь. Я протянул руку к остальным. Прикрыла конверт ладонью: эти сыновьям обещала. Я удивился, какая разница, можно же отсканировать. Ответила: можно, только сначала договоримся, какие. Почему-то воспринял как отказ доверять мне. Альбом-то мой она смотрит свободно, а свои снимки выдаёт по одному. Сказал это вслух. Елена Николаевна посмотрела внимательно: свободно не брала, сама попросила, я согласился. Разница, выходит, существовала, хотя ужасно мешала моему удобному возмущению.
Чтобы перевести разговор, предложил снять её сейчас. Поставить рядом старую фотографию и новую, интересно же, сколько лет прошло. Она засомневалась: с дороги, волосы не уложены, одежда обыкновенная. Я уверял, что прекрасно выглядит. Достал аппарат, положил перед ней. Спросила, обязательно ли прямо сегодня. Ответил: конечно, потом забудем. Елена Николаевна улыбнулась, наконец согласилась на пару кадров. Встала у окна, сложила руки. Я немедленно забыл обещанное «пару» и принялся командовать, словно каждый день снимал людей для больших журналов.
Повернитесь, поднимите голову, нет, не так, улыбнитесь. Она послушно пыталась, всё больше смущалась. Я смотрел в экран и сердился, что не получается та девушка, которую утром увидел в альбоме. Свет не тот, поза не та, улыбка слишком осторожная. Попросил снять верхнюю кофту: тёмная ткань мешает. Елена Николаевна отказалась, сказала, что останется в своей одежде. Я ответил, что фотограф почти как доктор, стесняться не надо. Сам услышал, насколько глупо прозвучало, но вместо того, чтобы остановиться, начал объяснять, что имел в виду только цвет.
Она села на стул, собралась закончить. Я предложил другое место, возле кровати, там светлее. Попросил посмотреть на старый снимок и повторить поворот. Подвинулась, попробовала. Молчала уже совсем иначе, не как человек, которому интересно, а как гостья, которой неловко прервать слишком старательного хозяина. Но я продолжал считать это увлечённой работой. Наконец попыталась встать. Я сказал подождать, ещё не всё. Она посмотрела на дверь, потом на меня: Миша, хватит. Я сделал вид, будто не расслышал, показал очередной кадр.
— Но Медвежонок...
— Миша. И повернитесь, пожалуйста.
— Я не хочу больше.
— Живо, пока свет не ушёл.
Сталь в голосе, которой сам на секунду залюбовался, произвела совсем не тот эффект. Елена Николаевна вздрогнула, глаза забегали по сторонам. Я вдруг увидел её испуг. Стояла не модель перед объективом, а уставшая женщина, которой только что приказали так, словно она не вправе отказаться. Аппарат в руке стал неприятно тяжёлым. Опустил. Она вышла к столу, взяла конверт, стала складывать фотографии обратно. Я ещё успел обидеться на неудавшийся кадр, прежде чем сообразил, что на этом мои объяснения совершенно закончились.
Сказал, что не хотел командовать. Елена Николаевна ответила: получилось. Вот и весь разговор, короткий, без удобного продолжения, где можно доказать, что вообще-то имел хорошие намерения. Я положил аппарат на полку. Принёс стул к столу, предложил просто посмотреть отпечатки, если хочет. Она помолчала, села. На щеках румянец, губы слегка дрожат. Мне почему-то вспомнилась та молодая девушка на фотографии, и стало жалко не исчезнувшую молодость, а человека, которого я только что пытался переделать под собственное воспоминание.
Я протянул салфетку. Она взяла, улыбнулась, но сразу снова отвела взгляд. Мне хотелось помириться обычной шуткой, легко тронуть нос, как ребёнка. Удержался: ещё не хватало утешать её тем же снисходительным движением, из-за которого сам злюсь на прозвище. Спросил, удалить ли сделанные кадры. Ответила, что сначала посмотрит. Сели рядом, открыли на экране. Выбрала один, самый простой, где ещё не успел командовать и она просто стояла у окна. Остальные попросила убрать. Убрал при ней, без речей о том, что некоторые очень удачные.
Альбом никак не хотел закрываться: внутрь за годы набилось слишком много снимков. Я достал из ящика длинную ленту, решил перевязать. Елена Николаевна помогла придержать края. Потом нашёл старый кожаный ремешок для папки, он подходил лучше. Зацепил за металлическую спинку стула, чтобы не потерять, пока раскладывали лишние страницы. Со стороны, наверное, казалось, будто мы заняты невероятно важным архивом. На деле просто не могли решить, какие фотографии вынуть из потрескавшихся уголков, а какие оставить, чтобы не повредить окончательно.
Тут заметил, что одной карточки не хватает. Той, где отец с гитарой. Елена Николаевна только что держала её, теперь на столе нет. Я спросил, куда убрала. Ответила: в конверт, это её экземпляр, мне оставила копию. Стал искать копию, не нашёл. Раздражение вернулось так быстро, словно никуда не уходило. Мне почудилось, что пришла со своими снимками, покрасовалась, теперь часть унесёт, а я останусь с прежними пустыми местами. Сказал, что надо отвечать честно, зачем вообще ходила в город и кому собирается отдавать наши семейные фотографии.
Она уставилась, не понимая, откуда взялось обвинение. Говорила: просто гуляла, зашла в магазин, потом в салон. Я повторял про копию. Не увидел её там, где ожидал, значит, будто бы обманули. Елена Николаевна замолчала. Я стукнул ладонью по столу: отвечайте. Она вскрикнула от неожиданности, к глазам подступили слёзы. И только тогда увидел край нужного снимка под собственной тетрадью. Сам положил сверху ещё до съёмки. Никакого пропавшего экземпляра не существовало, зато обвинение уже прозвучало, причём уверенно и громко.
— Медвежонок... Миша, я ведь для тебя печатала. Хотела, чтобы осталось. Не думала, что ты так разозлишься.
Всё ещё всхлипывала, объясняла про сыновей, родителей, старые адреса. Я больше не перебивал. Взял тетрадь, показал карточку, сказал: нашлась. Словно это главное. Потом всё-таки добавил, что сам виноват, зря накричал. Она кивнула, но не перестала плакать от одного удачного объяснения. Мне хотелось, чтобы перестала немедленно, тогда было бы проще вернуть себе хороший вид. Пришлось сидеть и ждать, пока разговор снова станет возможным без моих команд.
Елена Николаевна попросила воды. Принёс, поставил. Она выпила несколько глотков, вытерла лицо. Потом сама придвинула ко мне конверт: вот, посмотри, здесь не секрет, просто у каждого своя пачка. Я уже не хотел смотреть. Сказал, что верю. Ответила, что это прекрасно, но фотографии всё равно придётся разобрать, иначе уедет с чужими, а мне оставит три одинаковых. В голосе вернулась обычная деловитость. Она не объявляла нас помирившимися и не благодарила за то, что наконец замолчал. Просто нашла дело, которое можно закончить, не выясняя заново, кто хозяин.
Мы разложили снимки по нескольким стопкам. Родителям, сыновьям, мне, ей. Поначалу я только передвигал, куда показывала, потом начал узнавать. Вот эта женщина жила на первом этаже, всегда поливала цветы. Вот этот мужчина учил нас чинить велосипед, хотя собственный у него вечно стоял без колеса. Елена Николаевна смеялась: не потому без колеса, что не умел, а потому что одолжил соседу. Спорить не стал. Сегодня мои самые уверенные объяснения слишком часто оказывались хуже обыкновенного вопроса.
Под несколькими фотографиями не было подписей. Предложил записать, пока помнит. Она согласилась, взяла ручку, потом остановилась: на старом отпечатке писать не надо, вдруг проступит. Нашёл листы, стали нумеровать. Сначала я придумал сложную систему, с годом, местом, фамилией. Елена Николаевна спросила, что делать, если года не знает. Я сказал, примерно. А если примерно два? В итоге оставили обычные номера, рядом короткие пояснения. Моя великолепная система прожила меньше пяти минут. Зато листок начали заполнять, не дожидаясь, пока у каждого воспоминания появится точная дата.
Она рассказывала охотно, но временами замолкала надолго. Я спрашивал, не устала ли. Отвечала: нет, вспомнить пытается. Особенно трудно оказалось с фотографией возле автобуса. Мне казалось, праздник, всем весело, почему бы не вспомнить сразу. Выяснилось, снимали перед отъездом нескольких семей, которые больше не вернулись в городок. Кто-то действительно радовался, кто-то просто улыбнулся в объектив, потому что попросили. Я рассматривал лица. Долго считал эту карточку доказательством беззаботной жизни, а гостья помнила, как после неё мама сидела на кухне и молчала.
Не стало от этого прошлое хуже. Просто оно перестало помещаться в мою красивую коробку. Елена Николаевна перевернула снимок, нашла едва видную надпись. Назвала месяц, я записал. Потом вдруг вспомнила смешную подробность: у кого-то в автобусе убежала кошка, пришлось всем вылезать и искать. На фотографии её нет, а без кошки вся история будто не полная. Я засмеялся, спросил, нашли ли. Нашли, конечно, сидела на заднем сиденье под курткой. Люди рыскали снаружи, а она никуда не выходила. Очень убедительная история для моего сегодняшнего расследования пропавшей карточки.
Когда закончили первую пачку, за окном уже стало темнее. Я заварил свежий чай, достал оставшиеся блинчики. Елена Николаевна предложила разогреть, я сказал, что и так вкусно. На этот раз не возражала. Мы ели за тем же столом, где недавно лежали конверты, и следили, чтобы чашки не оставляли следов на снимках. Иногда кто-нибудь тянулся не туда, другой молча отодвигал. Я предложил позвонить родителям. Она подумала, согласилась. Хотелось услышать ещё одного человека, который помнит этот двор, а не сидеть вдвоём над моими ошибками.
Мама ответила почти сразу. Я включил громкую связь только после общего согласия. Елена Николаевна поздоровалась, спросила, узнает ли она человека с гитарой. Разумеется, узнает, свой муж. Все засмеялись. Мама попросила показать через камеру. Поднёс снимок слишком близко, потом слишком далеко, долго ловил свет. Елена Николаевна терпеливо ждала. Наконец разглядели, начались воспоминания. Я слышал знакомые фамилии, незнакомые прозвища, поправки к датам. Пришлось взять другой лист: мой перечень быстро покрывался стрелками и дополнениями. Настоящий семейный архив отличался от красивого альбома прежде всего количеством сомнений.
Мама спросила, хорошо ли устроилась гостья. Та ответила, что хорошо, душ есть, кормят отлично. Я хотел напомнить, кто кого кормит, но не стал перебивать. Про портрет и моё поведение она ничего не сказала. Это почему-то задело сильнее, чем если бы пожаловалась. Получалось, сама выбирает, о чём рассказывать, а я не могу заранее назначить, каким выгляжу в чужом разговоре. Под конец мама опять назвала меня Медвежонком. Елена Николаевна посмотрела и осторожно улыбнулась. Я вздохнул, сказал, что, видимо, борьба бесполезна. Обе охотно согласились.
После звонка вернулись к последним карточкам. Елена Николаевна наконец вынула тот снимок из записной книжки. На нём её сыновья, ещё маленькие, возле такого же игрушечного коня, какой был у меня. Показала, сказала, что иногда семьи повторяют одни и те же фотографии, не сговариваясь. Я спросил, можно ли тоже оставить копию. Ответила: эту привезёт на обратном пути, здесь всего один экземпляр. На этот раз услышал обещание без желания немедленно забрать оригинал. Положила обратно, закрыла книжку, убрала в сумку. За всё время ни разу больше не пришлось выяснять, кому что принадлежит.
Я хотел ещё поправить пару подписей, но гостья зевнула. Сказала, что моя работа с утра никуда не продвинулась, а теперь и её дорога ждать не будет. Закончим. Сложили стопки, перевязали альбом, убрали в сторону ремешок, которым так и не воспользовались. Елена Николаевна устроилась в кресле, я на диване. Некоторое время болтали о поездах, пересадках, дороге до вокзала. Потом заметил, что глаза у неё закрыты. Не стал трогать, приглушил свет. Сам тоже задремал. Проснулся от собственного неудобного положения, услышал тихий смех: она уже проснулась и смотрела, как пытаюсь выбраться из-под подушки.
На следующее утро уехала. Перед этим приготовила самый лучший, как мне показалось, завтрак за последнее время. Я собрал сумки, проверил, не осталось ли зарядки. На тумбочке обнаружился флакон духов, тот самый, который ночью переставил к стене. Отнёс. Елена Николаевна сказала спасибо, попросила в следующий раз не переносить её вещи без предупреждения: утром искала на прежнем месте. Я хотел объяснить, что иначе упал бы, но ограничился тем, что хорошо, буду предупреждать. Удивительно, даже доброе намерение не делает человека единственным распорядителем чужого чемодана.
В прихожей она поправила сумку, посмотрела внимательно. Сказала, что рада была увидеть. Я ответил, что тоже. Всё ещё неловко, всё ещё хотелось как-то исправить вчерашний резкий разговор одной красивой фразой. Вместо этого спросил, удобно ли будет снова остановиться на обратном пути. Помедлила, потом кивнула: если заранее созвонимся. Договорились. Проводил до машины, вернулся. В комнате пахло чаем, курицей и совсем немного духами. Альбом лежал на столе, перевязанный простой лентой. Я развязал, посмотрел выбранный ею новый портрет и убрал рядом со старым, ничего не пытаясь повторить.
Потом набрал Даше. Объяснил про ранний приезд, сказал, что зря вчера буркнул. Она послушала, спросила, закончил ли наконец гостеприимство. Я ответил: на сегодня да. Про снимки расскажу при встрече. Она согласилась, но время теперь выбрала сама, без моего решительного «ровно в семь». Я сидел с чашкой чая, вспоминал странные выходные, испытывал светлую грусть. Почему светлую? Потому что обратно Елена Николаевна снова поедет с пересадкой. Только на этот раз мне хотелось знать день заранее.