Люблю тебя, сестренка
О чём думает парень? Мне казалось, только о девчонках, спорте и том, как выглядеть человеком, с которым обязательно происходит что-нибудь интересное. На деле я больше мечтал, чем делал. Наступила весна, знакомые строили планы, спорили, где провести лето, а я сидел в своей комнате и ждал вечера. Собирались нашей небольшой мужской компанией что-нибудь придумать. Правда, ничего особенного из собраний не выходило: сквер, карты, пиво, уже и водочкой увлекались. Разговаривали, мечтали, было просто и почему-то не скучно. Казалось, ещё успеем изменить жизнь, сегодня можно опять посидеть на прежнем месте.
В дверь позвонили. Я не думал, что ко мне, оставался неподвижным. Светка крикнула: пришли. Вышел посмотреть, оказался Лёха, лучший друг с песочницы. Вместе попадали во все переделки, доверяли секреты, хотя чаще это были не секреты, а хвастовство, которое нельзя произносить при посторонних.
— Классная у тебя сестра, — сказал, едва вошли в комнату. — Вот бы с ней на дискотеку.
— Спрошу, может, пойдёт. Светка, можно на минутку?
Лёха напрягся, зашипел, чтобы не гнал. Заглянула сестра: чего надо? Я с самым важным видом попросил приготовить нам виски со льдом. Послала к чёрту, хлопнула дверью. Друг обозвал придурком, спросил, действительно ли собирался приглашать от его имени. Ответил: может, но обломится. Он тут же стал выяснять, с кем она дружит, куда ходит, что вообще любит. Я обнаружил, что почти ничего не знаю. Живём рядом, она всего на четыре года старше, а вижу главным образом человека, который занимает ванную и велит не включать музыку.
Вечером собрались в сквере. Ничего нового, только Сашка рассказывал, как на весенних каникулах гулял в деревне с девчонкой на два года старше и покорил её одним разговором. Все слушали, все знали: пиздит. Около восьми решил сходить домой за деньгами, продолжить вечер. Был уже немного пьян, но не боялся: родители в гостях, Светке обычно до меня дела нет. Позвонил, не открыли. Отпер своим ключом. В комнате горел свет, в ванной работал душ. Значит, дома.
Из-за двери слышался её голос, не похожий на обычный: то громкий, резкий, то почти плачущий. Вспомнились Лёхины расспросы. Стало интересно, чего я про сестру не знаю. Под потолком туалета стеклянное окно в ванную, так строители придумали во всём доме. Я мысленно поблагодарил строителей и полез на унитаз, решив посмотреть. То, что дверь закрыта и меня туда не зовут, показалось совсем несущественным.
Увидел только зеркало и Светку в длинной домашней кофте. Душ шумел в пустой ванне, а она стояла у раковины, держала тетрадь и читала по ролям. Глаза закрывает, распахивает, лицо красное, руки в стороны: настоящий спектакль. Никогда такой не видел. Приподнялся на носки, чтобы рассмотреть тетрадь, соскользнул, попал ногой в унитаз, ударился о стену. Грохот страшный. Света замолчала. Я вылетел к себе, переодел носки, стал искать деньги. Хотел поскорее убраться, но она уже вышла из ванной.
Родителям точно не скажет: всегда прикрывали друг друга, у каждого запас компромата. Это я заранее решил за неё. Она вошла с тетрадью, мокрые волосы прилипли к воротнику, смотрела сердито. Спросила, знаю ли, что плохо подглядывать. Я ответил, что заливать ванную ради одного спектакля тоже неправильно. Улыбнулась, но тетрадь прижала крепче.
— Ты когда-нибудь на сцене стоял?
— Постоянно, — соврал.
— Правда? Совсем большой.
Следующее поразило. Протянула мне тетрадь, ткнула в начало: читай. Там была пьеса, роли разделены карандашом. Я попробовал произнести первую фразу, получилось школьное бубнение. Она остановила, велела не изображать чтение, а обратиться к человеку. Я разозлился, хотел отдать, но вдруг стало стыдно, что только что хвастал. Повторил громче. Опять не то. Света села на диван, показала сама, потом предложила поменяться ролями. За несколько минут я забыл, зачем пришёл за деньгами.
В сцене человек возвращался домой и находил на столе чужое письмо. Мне достался возвращающийся, Свете — та, которая спрятала конверт. Первая мысль: надо сразу кричать, иначе скучно. Я закричал, сестра поморщилась, сказала, что соседи тоже оценят талант. Пришлось тише. Но тише получалось ещё хуже, будто жалуюсь на потерянную ручку. Она предложила не сердиться заранее. Сначала увидеть стол, заметить пустое место, вспомнить, что там оставил. Я попробовал. Оказалось, можно несколько секунд вообще ничего не говорить, и от этого соседний человек начинает нервничать сильнее. Света стала теребить край тетради. Я спросил, где письмо, и впервые услышал собственный голос таким, какого не знал: без школьного «можно выйти», без желания всех перекричать. Она ответила не сразу. Тут я забыл следующую строчку, но уже не остановился, придумал другую. Сестра подхватила. Потом оба замолчали, посмотрели друг на друга. В тексте было иначе, зато у нас возникло что-то своё. Света сказала, что именно ради таких минут и мучается с тетрадями. Я не нашёлся, что ответить, только попросил повторить.
Она готовилась к прослушиванию в театральную студию. Училась совсем другому, родители считали сцену баловством, поэтому репетировала под шум душа, чтобы не слышали. Пьесу взяла у знакомой, занималась одна. Оказалось, ей трудно не слова выучить, а почувствовать ответ. Читая за двоих, всё время заранее знает, что сейчас услышит. Я спросил, почему не попросила меня раньше. Посмотрела на мокрые носки, потом на окно под потолком. Ну да, нашёл человека, которому можно доверить серьёзное дело.
Мы всё-таки прочитали сцену. Сначала смеялись, потом вдруг пошло. Я перестал думать, куда поставить руки. Света замолчала там, где я ожидал следующую строчку, и пришлось ждать. От ожидания собственный ответ получился совсем другим. Она подняла голову, удивлённо посмотрела: вот, так и нужно. Мне стало приятно, как от редкой похвалы учителя, только ещё сильнее. Тут никто не оценивал отметкой, просто от моего голоса менялось происходящее.
— Света, ты первая, кто вообще решил, что у меня может получиться, — сказал, когда закончили.
— Надо было целый спектакль устроить, чтобы начал называть меня по имени. Ненавижу, когда тыкаешь «Светка». Теперь новый секрет от мамы с папой.
Рассмеялась, я тоже. На улице ждали друзья, а мне казалось, что наконец происходит то самое интересное, о чём только разговаривали в сквере. Света спросила про моё «постоянно выступаю». Пришлось признаться: один раз с Маринкой школьную сценку готовили, я был пьян, она вообще текст не помнила, всё бросили. Сестра смеялась, называла великим артистом. Потом сказала встать: родители скоро, не надо, чтобы застали тетради и переставленную мебель.
Пока собирали, выяснилось, что она собирается подать документы на летний набор. И меня тоже позвать: голос неплохой, можно попробовать младшую группу. Для меня нужно согласие родителей, я ещё девятый класс заканчиваю. Тут Света помрачнела, сказала, что отец никогда не подпишет, ему нужен будущий экономист. Я предложил вообще не спрашивать. Она ответила: не болтай. Но тетрадь спрятала не в шкаф, а у меня за книгами. Прежде чем уйти умываться, попросила никому не рассказывать.
Я сполоснул руки, посмотрел в зеркало. Сначала было хорошо, потом стало как-то паршиво. Не из-за пьесы — из-за того, с какой лёгкостью решил опять обманывать. За деньгами пришёл, в чужую ванную полез, теперь буду прятать тетради. Вышел на улицу, уже темно. В сквере никого, сбегал к ларьку, купил портвейн, сел на пластиковый ящик. Пил один, пытался понять, почему после самого интересного вечера так тяжело. Бросил недопитую бутылку, вернулся. Дома спали. Ночью проснулся от тошноты, утром было до ужаса хреново.
Света вошла после завтрака. Сказала: вчера поступили глупо, я наговорила лишнего, ты напился, а теперь оба готовы сделать вид, будто всё возможно. Давай забудем про документы, пусть останется только сценка. Я согласился слишком быстро, чтобы не показать, как расстроен. Она забрала тетрадь, ушла. Думал, обидел тем, что не стал спорить, но спрашивать не решился.
Шло время, всё должно встать на места, а не получалось. Мы избегали друг друга, не оставались вдвоём, почти не разговаривали. Я тысячу раз жалел о том вечере: лучше бы совсем не узнал, что можно иначе проводить время. Закончился девятый класс, наступило лето, большой радости не было. Стал замкнутым, друзья заметили, отшучивался. Близилось двадцать первое июня, день рождения. Даже друзей звать не захотел, справили в семейном кругу. Впервые официально напился за родительским столом, будто это и есть долгожданное взросление.
В восемь родители ушли к брату отца: у нас с дядей день рождения совпадал. Остались одни. Я вошёл к Свете, сказал, что не нравятся отношения. Стали чужими, молчим, хотя брат и сестра. Почему всё так? Она долго смотрела, потом предложила обняться, начать сначала. Обнялись по-семейному, неловко: давно ведь просто так не подходили друг к другу.
— Женька, люблю тебя. Хочу, чтобы всё хорошо было. С днём рождения, от души.
Сидели рядом, оба выпившие, разговаривали серьёзно. Я спросил, почему она больше не репетирует. Оказалось, репетирует, когда меня нет. Почему не зовёт? Потому что после того вечера слишком легко захотелось втянуть меня в собственные планы. Я сказал, что могу хотеть сам. Света усмехнулась: можешь, только сначала перестань считать любую её мечту приказом бежать следом. От этих слов стало обидно, но уходить не стал. Попросил дать тетрадь, проверить, не забыл ли начало.
Опять разложили листы, и всё вернулось: спор, смех, неожиданная тишина перед ответом. Теперь я сам предложил сцену. Света слушала, поправляла, потом сказала, что на прослушивании мне это бы пригодилось. Слово повисло между нами. Я напомнил про родительскую подпись. Она отвечала уклончиво, пока наконец не достала незаполненный бланк. На нём уже стояла подпись отца, скопированная с другой бумаги. Света сразу сказала, что не отправляла, просто примеряла, как выглядит. Я понимал, что это оправдание, но бланк взял.
Бланк был простой, всего несколько строчек. От этого выглядел ещё серьёзнее. Там не было ни пьесы, ни красивых обещаний, только согласие на занятия и подпись. Я спросил, откуда образец. Света ответила: с обычной записки, не важно. Для меня важно, потому что почерк отца узнавал сразу. Буква в середине вышла слишком круглой. Сказал ей, она сердито забрала лист, хотела порвать. Я перехватил: не поэтому говорю. Стали разглядывать, обсуждать, насколько заметно, и сами не уловили, как разговор «нельзя так» превратился в «как сделать, чтобы не заметили». Она несколько раз повторила, что никого не обманывает насовсем, просто прослушивание раньше, чем получится уговорить. Я возразил: а если не получится потом? Сказала, тогда вернёмся к прежней жизни. Только я уже не хотел возвращаться. Смотрел на белый лист, думал, что всё решит несколько чужих закорючек. Мне нравилось считать себя взрослым, а собственную фамилию написать разрешалось лишь после чужого согласия. На этой обиде было удобно забыть про саму подделку. Так мы и забыли, хотя бланк всё время лежал перед глазами.
Потом достали сбережения, стали считать дорогу, оплату занятий, фотографии. Не хватало. Я предложил взять из денег, которые родители отложили на мои учебники, потом вернуть с подарочных. Света сначала отказалась, затем стали убеждать друг друга, что ничего страшного. Дело хорошее, деньги те же семейные, после прослушивания объясним. Так и лежали перед нами две разные вещи: мечта, которая нравилась, и ложь, которую хотелось назвать временной необходимостью. Чем дольше говорили, тем меньше различали.
Заснули над бумагами на диване, в одежде. Разбудил звонок: родители вернулись, час ночи. Я вскочил, перенёс к себе листы и конверт, открыл, делая вид, что только разбудили. Спросил, почему ключи не взяли. Отец передал поздравления от дяди Саши и конвертик. Конечно, деньги, лучший подарок. Был счастлив и подарку, и забытым ключам: ещё минута, вошли бы сами, увидели документы.
— Света спит?
— Давно. Это вы гуляете, будто по восемнадцать.
— Нам и так по восемнадцать, — пошутил отец.
В добром расположении, слегка пьяные, сразу легли. Я заглянул к сестре: уже перебралась к себе, спала. Поправил съехавшее одеяло, вышел. У себя посмотрел на луну, подумал, какой мир жестокий и прекрасный. Деньги теперь хватали. А подпись всё ещё была чужая. Заснул с этим противоречием, утром предпочёл помнить только хорошую половину.
За завтраком Света улыбнулась, я расцвёл. Не успели поговорить, но решили, что слова уже не нужны. Весь день провёл с друзьями, они заметили перемену, хотелось рассказать, не мог. Секрет казался надёжнее любого обещания: если держим вдвоём, значит, никто не разлучит. Поздно вернулся, лёг. Ночью Света постучала, шёпотом позвала: нашла другой вариант сцены, надо попробовать, пока помнит. Я испугался родителей, но пошёл. Читали вполголоса, останавливались от каждого скрипа, потом опять начинали. Страх даже нравился: обычная комната превращалась в тайную мастерскую.
Следующий месяц был похож на бред. Бегали друг к другу с тетрадями, меняли роли, переписывали письма в студию, прятали бланки. Это было лучшее лето, как тогда казалось. Не вся жизнь, а одна её часть, где меня слушали, где ответ что-нибудь менял. Друзья в сквере продолжали рассказывать небылицы, я слушал рассеянно, ждал вечера. Родители радовались, что дома стал сидеть. Мы радовались, что ничего не замечают.
У нас появились свои знаки. Если Света оставляла книгу корешком к окну, значит, вечером можно читать. Если ложилась плашмя — родители рядом, тетрадь не доставать. Смешная ерунда, но я чувствовал себя участником настоящего дела. Иногда ошибался, входил с важным видом, а у неё мать сидит. Приходилось спрашивать про какую-нибудь тетрадку по математике, хотя школу она давно закончила. Мать удивлялась, мы выдумывали объяснение, потом спорили шёпотом, кто виноват. Один раз отец спросил, почему перестали ругаться из-за музыки. Света ответила, что повзрослели. Я чуть не расхохотался, но удержался. Зато ночью опять не могли начать сцену: каждый раз вспоминали слово «повзрослели». Были и совсем не весёлые вечера. Она приходила усталая, я требовал репетировать, потому что ждал целый день. Света говорила, что не обязана обеспечивать мне интересную жизнь. Я обижался, уходил. Потом возвращался с извинением, которое звучало как новая претензия. Не всё было раем, просто неприятное тогда казалось временным, а хорошее — настоящим навсегда. Теперь понимаю, почему так удобно вспоминать лето одним ярким пятном: не видно, сколько в нём было обычных ссор.
Однажды вернулся, они смотрят кино, Света в ванной умывается. Руки вымыл на кухне, полотенца нет, зашёл попросить. Она склонилась к раковине, увидела меня в зеркале, сразу поняла: принёс новую реплику. Я закрыл дверь, начал тихо, она ответила. Получилось неожиданно точно. Стояли перед большим зеркалом, видели себя со стороны, и от этого сцена звучала иначе. Хотелось повторить ещё и ещё. Света сильно опёрлась на раковину, та заскрипела. Мы замолчали, потом рассмеялись беззвучно, зажав рты. Выскочили незамеченными, каждый со своим полотенцем, будто ничего не было.
Ночью она пришла с последними документами. Будто знали, что последняя ночь. Перебирали варианты, спорили, куда отправлять, что сказать потом. Я наконец вывел свою фамилию, она положила сверху бланк с поддельной подписью. Опять предложил признаться, опять решили, что рано, сначала результат. Письмо нужно было отнести утром. Света заснула в кресле у моего стола, я поперёк кровати. На полу разложены фотографии, рядом семейные деньги, все объяснения на виду. На этот раз родители ключи не забывали, а утро наступило раньше нас.
Нас лишили нашего рая. Всё как бред: крики, ругань, истерики. Родители во всём обвинили Свету: подучила, испортила ребёнка, втянула в обман. Мои доводы, что сам хотел, сам считал деньги, не услышали. Отец держал бланк, спрашивал, чья подпись. Я отвечал про сцену, он снова про подпись. Говорили о разных вещах, и каждый выбирал ту, в которой выглядел правым. Нельзя сказать, что деньги и подделка были невинной игрой. Нельзя и то, что после этого у меня уже не осталось собственного желания, а была только вина сестры. Но всё свели именно к ней.
Самое странное: сначала отец даже не понял, что за студия. Думал, собрались уехать неизвестно куда с посторонними людьми. Света показывала адрес, печатные правила, даты. Мать повторяла, что приличные люди не прячут такие вещи. Я крикнул, что мы прятали, потому что не разрешили бы. Отец спросил, откуда знаю, если не спрашивал. Ответил, что и так всё знает про меня, всегда решает наперёд. Тут разговор совсем сорвался. Он стал перечислять, сколько сил потратил, чтобы мне хорошо жилось. Я стал перечислять, чего не просил. Света пыталась остановить, я потребовал не вмешиваться. Получилось: защищаю её и тут же сам велю замолчать. Мать собрала фотографии в стопку, выровняла по краям, словно от этого можно вернуть порядок во всём доме. Потом сказала Свете идти к себе. Та не пошла. Мы стояли рядом, но уже не чувствовали себя одной командой. Каждый понимал, что сейчас надо сказать что-то главное, и каждый говорил только то, что больнее другому. Деньги пересчитали, положили обратно. С бумагами так просто не получилось. Отец убрал их в свой стол, и мне показалось, будто закрыл там целое лето.
Утром отправили к бабке в пригород до конца лета. Свете добились перевода учиться в другой город.
У бабки в пригороде было тихо. Она спрашивала, чем провинился, я отвечал уклончиво: документы не те подписал. Сказала, что с документами шутить нельзя, и пошла поливать огород. Никакого разговора о великой мечте не получилось. Помогал носить воду, чинил калитку, вечером слушал, как за окном идут редкие машины. Иногда представлял, что вернусь и спокойно всё объясню. В воображении все слушали, задавали правильные вопросы, не перебивали. На деле первое же домашнее письмо заставило снова злиться. Я прочитал, смял, потом расправил и спрятал в книгу. Привычка прятать никуда не делась, даже когда скрывать было уже почти нечего. Только теперь тетрадей рядом не было, а слова, которые хотелось произнести, всё равно не помещались в обычный ответ.
Вернулся в дом, который стал чужим. Опять школа, десятый класс, пустая однообразная жизнь. Друзей избегал, никуда не ходил. Однажды дошёл до мыслей о том, чтобы причинить себе вред, но ничего не сделал. Мне казалось, забрали не занятие, а целую возможность быть другим. Сестре писал, письма выходили злые и жалкие, потом рвал. Летом надеялся съездить, не разрешили. Следующей осенью узнал: вышла замуж.
В десятом классе я особенно ненавидел обычные школьные праздники. Кто-нибудь выходил читать стихотворение, забывал слово, класс подсказывал, учительница улыбалась. Ничего великого, а мне было больно смотреть. Хотелось сказать, что сам мог бы лучше, но даже на предложение помочь с декорациями отвечал отказом. Потом сердился, что не зовут. Один раз Лёха спросил прямо: ты вообще чего хочешь? Я нагрубил, он ушёл. Несколько дней не разговаривали, затем опять встретились в сквере и сделали вид, будто ничего. Дома от этого не становилось легче. Светина комната стояла прибранная, слишком пустая. Я заходил за какой-нибудь вещью, задерживался, потом злился на себя. Мать заметила, предложила переставить туда мой стол, больше места будет. Отказался так резко, что она обиделась. Объяснить, почему стол ничего не исправит, не сумел. Да и себе толком не мог объяснить: скучаю по сестре, по тому делу, по собственному голосу или по праву иметь тайну, которую не отберут вместе с ключом от ящика.
Последний год в школе постепенно возвращал к обычной жизни. Появилась подруга, было неплохо, но я стал другим. Летом после выпускного поехал к Свете. Поступил в институт на экономический факультет, чем отец был доволен. Я не знал, как встретит сестра, рада ли, что думает о нас. Долго стоял у дверей, потом два раза нажал звонок.
— Женька!
Выбежала, бросилась обнимать. Ничего запретного в объятии не было, а я всё равно растерялся: слишком долго нас учили, что наша близость означает только ту старую ложь. Прошли в квартиру, сели на первый попавшийся диван. Света принесла чай, смотрела, улыбалась, иногда начинала фразу одновременно со мной. Постепенно стало легче, как прежде, только теперь уже не хотелось немедленно доказывать, что прошлое было сплошным счастьем.
Сказал, что без неё казалось, мир рухнул, жизнь смысла лишилась. Ответила, что тоже не хватало. Спросила про школу, институт, девушку. Рассказал: расстались, потому что постоянно сравнивал её со Светой. Не по внешности, не как любимую — требовал, чтобы понимала с полуслова, слушала мои сценки, разделяла каждую обиду на родителей. Ей почему-то не нравилось играть роль чужого человека. Света сказала, что, вероятно, дело не в этом «почему-то». Я усмехнулся, промолчал.
Потом спросил о ней. Самое существенное — ждёт ребёнка. Муж хороший, любит, рядом спокойно. А сегодня впервые соврала ему, что занята, чтобы не приходил до вечера. Ей хотелось спокойно поговорить со мной, но объяснять решила не словами, а привычной маленькой ложью. В студию так и не пошла, в новом городе всё началось иначе. Иногда сидит одна, кажется, это наша квартира и я сейчас крикну, чтобы зашла в комнату. Не хватает даже того, что называл Светкой.
— Светка, милая Светка. Мы знаем, что прежнее ни к чему хорошему не привело. Пусть это последний раз, когда встречаемся тайком, будто преступники.
Она положила ладонь мне на плечо. Я опять почувствовал себя маленьким, хотя школу уже закончил. Ответила: пусть лучше предпоследний разговор о прошлом, потому что за один вечер всего не выговоришь. Потом принесла ту самую тетрадь. Сохранила. Читали не по ролям, а просто листали, узнавали пометки, спорили, кто какую придумал. Было приятно и больно, но не так, как раньше. К приходу мужа убрали тетрадь. Я так и не попросил оставить на столе.
Прошло ещё два года. У Светы родился сын, назвала Женькой, мне было до ужаса приятно. Возможно, когда-нибудь узнает историю наших тетрадей, а может, и не нужно ребёнку получать в наследство все взрослые обиды. За это время виделись один раз у родителей. Спали в своих комнатах, я надеялся, что ночью зайдёт поговорить, но не пришла. Сам хотел, тоже сдержался. Возможно, к лучшему. В прежней тайной жизни нужно было поставить точку, и поставили. Только иногда просыпаюсь, вспоминаю, как можно было крикнуть через стену, и жду ответа моей Светки — единственного человека, с которым однажды почувствовал, что умею говорить собственным голосом.