Рассказы

Первая страсть Карины

28.04. Я начинаю вести дневник, потому что мне не с кем поделиться переживаниями. Подругам доверяться опасно, брату — тоже, хотя иногда с ним советуюсь. Он сначала слушает, потом обязательно начинает ехидничать, а мне не всегда хочется превращать собственные беды в семейный анекдот. На бумаге проще: она хотя бы не перебивает. Если однажды перечитаю и решу, что всё это глупость, смогу закрыть тетрадь, не объясняя никому, почему вдруг передумала.

На праздники родители уезжают в пансионат. Я бы поехала, да дел выше крыши. Останусь со старшим братом Игорем, которому двадцать. Он наверняка приведёт друзей, будет с ними пьянствовать, а мне потом убирать. Может, среди них окажется один, к которому я неравнодушна. Дима. Он старше меня, ему восемнадцать, учится в институте и играет в баскетбол. Я школьница, а он кажется человеком из большого мира, где можно самому выбирать, чем заниматься. Мне очень хочется, чтобы заметил не только как Игореву сестру, подающую чай.

Сегодня опять читала рассказы брата на компьютере. Сборник приключений, фантастики, старых литературных затей. Никогда не думала, что у Алексея Толстого найду столько странных историй. После таких книг обычный двор кажется декорацией, где пока не началось главное действие. Дома я могу представить себя кем угодно, а на людях что-то сдерживает. Наверное, инстинкт самосохранения. Мне хочется ярко выступить, поразить всех, но стоит кому-нибудь обернуться, уже делаю вид, будто просто проходила. Особенно если оборачивается Дима.

У брата с этим проще. Может сказать глупость и не вспоминать её потом целую неделю. Ко мне относится бережно, несмотря на размолвки; я для него домочадец, как родители, бабушки и дедушки. Иногда хочется спросить, как перестать стесняться. Но он наверняка посоветует сначала перестать командовать на кухне. Люблю, когда приходят его друзья, интересно слушать разговоры. Пытаюсь участвовать, Игорь сразу замечает, если начинаю слишком важничать. Несправедливо: сам важничает постоянно и не считает это недостатком.

1.05. Утро.

Игорь отправился на день рождения друга, предупредил: потом, возможно, заглянут к нам. Квартира большая, четырёхкомнатная, родителей нет, удобное место для продолжения праздника. Не удержалась, спросила, придёт ли Дима. Брат ответил утвердительно и улыбнулся слишком многозначительно. Дал денег на еду и определённые напитки для взрослой компании. Купила по списку, поставила к нему на балкон. Себе оставила сок. Вернувшись, села за компьютер, но отвлеклась на яркую упаковку рядом с дисками. Оказались новые карточки для игры в ассоциации. Брат купил, спрятал и забыл. Я прочла пару заданий, решила: сегодня пригодятся.

Пока готовила, всё время представляла, как войдут. Сначала надо встретить спокойно, потом предложить садиться, потом вынести мясо. Я даже проверила, удобно ли нести большой поднос одной. Неудобно. Значит, придётся попросить кого-нибудь. Можно брата, но тогда он обязательно объявит, что без него я бы не справилась. Можно Диму. От этой простой возможности стало веселее. Тут же рассердилась на себя: полдня стараюсь, а главным результатом считаю случай поговорить на кухне. Впрочем, никто не обязан знать мой отчёт о проделанной работе. Пусть видят только накрытый стол.

Посуду расставляла дважды. Сначала красиво, потом так, чтобы не приходилось тянуться через весь стол за вилкой. Нашла старые салфетки, решила сложить нарядно, испортила одну, остальные положила обычно. Слишком много украшений делало гостиную похожей на школьный кабинет перед показом комиссии. А я хотела, чтобы всё выглядело легко, будто дома у нас так каждый день. Это, пожалуй, самое трудное: долго работать, а потом делать вид, что совершенно не устала.

Только что позвонил Игорь. Будут к пяти. Посмотрим, что есть в гардеробе и маминой косметике. Она разрешает брать не всё, но я ведь осторожно. На всякий случай заранее приготовлю объяснение, почему в её ящике теперь другая последовательность вещей. Обычно она замечает не пропажу, а то, что я всё переставила по собственному удобству. Мы в этом похожи, хотя вслух признавать не стоит.

Вечер того же дня, около пяти.

Стол вроде готов, осталось заняться видом. После ревизии выбрала светлое джинсовое платье на кнопках, с чёрной отделкой, бархотку на шею. Аккуратно подкрасилась, стараясь, чтобы лицо не выглядело раскрашенным. Напоследок немного духов из маминого столика. Таблетки, лежавшие рядом, отодвинула: не мои, трогать незачем. Для храбрости выпила воды, хотя хотелось найти какой-нибудь волшебный способ немедленно стать уверенной. За дверью уже голоса. Игорь, Саня, Павел, Женька, Дима, слава богу, Руслан, Антон, Олег. Женский голос — девчонка именинника, Ленка или Анька. Они шумели, оценили накрытый стол и расселись. Теперь мой выход. Сердце чуть не выскочило, с усилием взяла себя в руки.

Эффект был потрясающий. По крайней мере, мне хотелось считать именно так. Когда появилась на пороге, все на секунду замолчали. Я решила: поражены. Может, просто ждали, что скажет хозяйка. Первым очнулся брат:

— Тоже мне роковая женщина!

Я предпочла не отвечать. Если начать спорить с порога, весь тщательно приготовленный образ немедленно превратится в обычную Карину, которая возмущается, что никто не вытер ноги.

Мы вломились в квартиру Игоряна. Нас ждал сюрприз: стол накрыт по всем правилам, с кухни пахнет жареным мясом. Расселись. Девчонка Сани спросила, кто похозяйничал. Как она меня бесит! За все восемнадцать лет ни одной нормальной собеседницы не встретил — так я тогда считал. Кто начинает разговор, кто молчит, всё не то. И ведь даже не пытался понять, чего хочу услышать. Интересно, стол сестра накрыла? Видел её пару раз, симпатичная, но ничего особенного. Или завёл фею? Антон толкнул локтем:

— Смотри.

— Куда?

Тут и сам увидел. В дверях стояла та самая фея. Не то чтобы не узнавал, просто никогда не видел, как она спокойно входит в полную комнату, не пытаясь оправдаться за внимание. Поздоровалась, поздравила Саню, села рядом с Игорем. До меня дошло: сестра. Я ещё сильнее удивился. Тихо спросил Антона, как зовут. Карина, кажется. Он посмотрел с усмешкой, словно ответ давно следовало знать. Наверное, следовало.

Карина вела себя как хозяйка дома: тихо, с достоинством, не мешая общему веселью. Я следил, как отвечает, как замечает пустое блюдо, как не даёт брату перебить её второй раз подряд. Казалось, передо мной человек, который умеет всё заранее устроить. Сам я на площадке чувствовал себя увереннее, чем за праздничным столом. Захотелось поговорить с ней отдельно, узнать, чем живёт, почему смотрит на меня так, словно давно приготовила вопрос и ждёт, когда перестану строить из себя неприступного. Пока не знал даже, с чего начать, и от этого сердился на собственную молчаливость.

* * *

Я наслаждалась произведённым впечатлением. Больше всех поражён этот сноб Дима. Так ему и надо, нечего проходить мимо меня с таким видом, будто замечает только баскетбольную корзину. Играла роль гостеприимной хозяйки, кажется, удачно. Рядом с Аней-Леной уже спорили, какую музыку поставить, она смеялась слишком громко. Дура! Это она, конечно, не я, которая весь день репетировала выход из кухни.

Сидела напротив Димы, позволяла разглядывать, изредка удостаивала взглядом. Мой триумф. Брат наклонился, опять съехидничал:

— Кому представление устроила?

Промолчала. Хлебом не корми, дай сказать гадость. Руслан рядом рассказывал что-то интересное, я благосклонно отвечала. Дима, кажется, уже достаточно замариновался. Встала:

— Попросила бы кого-нибудь помочь с мясом.

Все посмотрели, я не торопясь оглядела компанию. Выбрала Диму будто невзначай. Он поднялся так быстро, что едва не задел стул. Мы удалились на кухню под завистливые замечания. Там хотя бы можно будет услышать друг друга, а не перекрикивать Саню, который уже третий раз принимал поздравления как новые.

* * *

Она разговаривала с Русланом, а я злился неизвестно на что. Сам молчу, она должна догадаться? Когда попросила помочь с мясом, увидел у него торжествующий огонёк. Не поверил, услышав собственное имя. Пошёл следом, на кухне всё валилось из рук. Карина спросила:

— Что с тобой?

Как будто сама не знает. Нашёл силы ответить: ничего. Она вручила край подноса, велела держать ровно. Пока несли, повторила вопрос. Я признался, что редко встречаю человека, с которым так хочется поговорить, и совершенно не знаю о чём. Она улыбнулась: сначала донесём мясо, потом решим.

В гостиной уже собирались танцевать. Свет сделали потише, стол отодвинули, Антон немедленно пригласил Карину. Мне пришлось ждать, пока кончится песня. Она не забыла обещание: сама подошла, спросила, удалось ли придумать первую тему. Я ответил, что начал бы с её книжек. Хорошо, сказала, но сначала один танец.

* * *

Мы медленно кружились между столом и креслом, стараясь не задевать других. Я была счастлива: Дима наконец разговаривал со мной, не глядя через плечо на брата. Спросил, часто ли устраиваю такие приёмы. Ответила, что сегодня впервые сама. Он похвалил, а я вдруг принялась уверять, будто всё это обман: в обычные дни серая мышь, скорее заметят жабу, чем меня. Удобно ведь сказать о себе гадость и ждать, когда начнут возражать.

— Не права, — горячо ответил он. — Ты умеешь собрать людей, это сразу видно. На сцену бы тебя.

Попал в самую больную и приятную точку. Я спросила, с чего взял. Сказал, что видел школьные фотографии у Игоря. Там я танцую, а остальные смотрят так, будто забыли собственные роли. Не знала, что он заметил. От неожиданной похвалы стало трудно отвечать. Я отвернулась, потом снова посмотрела, чтобы не решил, будто обиделась. Он продолжал рассказывать, как сам однажды растерялся перед всей командой. Это было особенно приятно: оказывается, не всегда такой уверенный.

Нас отвлёк шум из комнаты Игоря. Предложила посмотреть. Дима согласился. Уселись в углу, увидели Аню, Саню, Антона и Олега. Аня хотела уйти обратно к столу, они пытались уговорить её изображать виновницу на шуточном суде. Она отчаянно отказывалась. Саня считал, что раз он именинник, ему нельзя возражать. Очень глупая мысль, но говорил достаточно громко, чтобы на минуту показаться всем правильной.

Антон и Олег придвинули кресло. Аня попробовала отойти, Олег удержал за локоть. Она вырвала руку, потребовала не трогать. Саня развалился в кресле, объявил себя царём. Спросил, в чём обвиняют. Те с готовностью ответили: смеётся не вовремя, спорит со всеми, не подчиняется царю-батюшке. Он нашёл картонную корону, свернул бумагу трубкой, назвал скипетром. Велел ей выйти и прочесть смешное покаяние, которое сейчас придумают.

Я сначала смотрела с любопытством. Смешной костюм, важные голоса, все на минуту превращаются в других людей. Потом заметила, что Аня вовсе не смеётся. Её отказ не делал игру интереснее, он означал, что игры для неё нет. Она стояла у двери, стиснув ладони, ждала, когда перестанут решать за неё. Дима тихо сказал, что пора прекращать, но Саня отмахнулся. Олег попытался поставить Аню перед креслом, она сердито оттолкнула его руку. Только тогда он отступил.

Чтобы закончить спор, Аня взяла листок, прочла первую строчку нарочито деревянным голосом и замолчала. Саня ждал продолжения. Она положила бумагу на стол, сказала, что больше не будет, и вышла. Никто её не удержал. Царь посидел ещё немного, потерял важность и потребовал новую музыку. А я почему-то чувствовала неловкость, словно сама согласилась с тем, что можно заставить человека быть смешным ради общего веселья. Дима спросил, не уйти ли отсюда. Я кивнула, показала на свою комнату: там хотя бы тихо и нет царских указов.

* * *

Я наблюдал за Кариной. Пока разыгрывался этот дурацкий суд, на лице сменилось несколько выражений: любопытство, смех, потом растерянность. Мне самому было неприятно, но сразу не вмешался. Слишком удобно сидеть зрителем и считать, что ты ни при чём. Когда Аня ушла, стало ясно, что хорошего из сцены не получилось. Карина первой поднялась, позвала в соседнюю комнату. Сказала, что покажет свои книжки и музыку, раз я так интересовался.

У неё оказалось уютно: ковёр на полу, полки, диван, компьютер. Я сел, она достала тетрадь с записями. Собирала понравившиеся строки, названия мелодий, идеи для школьных выступлений. Некоторые были зачёркнуты так густо, что невозможно прочесть. Спросил, зачем хранит. Ответила: чтобы помнить, чего больше не придумывать. Мне понравилось. У меня ошибки обычно оставались в голове и мешали, а она сумела хотя бы разместить их по страницам.

Я сказал, что тоже могу предложить номер: рассказ о баскетболисте, который решил быть артистом. Она подозрительно посмотрела, не собираюсь ли учить её жизни. Ответил: нет, сам ничего не умею. Карина объявила, что это хорошее начало совместной работы. Взяла маленькую деревянную фигурку, поставила на стол. Ею мы и будем изображать великого спортсмена. Я попытался повторить её интонацию, получилось слишком важно. Она засмеялась, потребовала ещё раз, только без вида, будто сейчас произношу речь перед стадионом.

Мне хотелось ответить столь же удачно, и я начал переигрывать. Фигурка упала, Карина поймала. На секунду показалось, что сейчас рассердится, как Аня в соседней комнате. Но она просто убрала хрупкие вещи подальше и сказала: попробуем сначала. Удивительное удовольствие — быть смешным по собственному желанию, а не потому, что тебя поставили перед чужим креслом.

* * *

Мы придумывали маленькую сценку. Дима собрался было объяснить, как должен говорить спортсмен, но я предложила сначала показать. Мне не нравилось, когда люди рассказывают, какие они смелые, а сами ждут, что всё сделает кто-нибудь другой. Он согласился, взял фигурку, произнёс первую фразу. Получилось не очень. Я поправила, потом сама ошиблась, и мы оба засмеялись. Было страшновато показывать человеку свои записи, ещё страшнее — обнаружить, что они вовсе не кажутся ему замечательными сразу.

Чтобы не сидеть в ожидании похвалы, я взяла инициативу. Прочла короткий диалог из тетради. Один герой всё время спрашивает, где выход, второй каждый раз отвечает красивыми словами, но не показывает дверь. Дима слушал, потом спросил, почему герою просто не оглянуться. Я сердито сказала, что тогда диалог закончится. Он кивнул: значит, надо, чтобы герой не хотел уходить, а только делал вид. Это было толково. Пришлось признать, что позвала не зря.

Я исправила две строчки, прочла снова. Теперь получалось смешнее. Дима откинулся на диван, захлопал, изображая целый зал. Я потребовала тише, иначе придут остальные и опять начнут руководить. Он замолчал, но улыбался так довольно, будто только что выиграл матч. Мне стало хорошо. Никто не просил меня быть роковой женщиной, угождать имениннику или изображать глупость ради компании. Можно было заниматься тем, что самой хотелось, и видеть рядом человека, которому не всё равно. Я поставила фигурку на полку, решив, что обязательно сохраню её для следующей репетиции.

* * *

Когда Карина прочла исправленный диалог, я впервые за вечер почувствовал себя полезным. Не тем, кого пригласили за подносом, и не зрителем, который оценивает чужой выход. Мы вместе сделали маленькую вещь, и она получилась. Очень приятное ощущение. Я начал предлагать продолжение, слишком увлёкся, Карина остановила: пока достаточно. Я уже собирался настаивать, но вспомнил Саню в кресле. Смешно ведь: сам только что решил, что тот ведёт себя глупо, и тут же готов повторить, только в другой комнате и более вежливым голосом.

Она принесла ещё одну тетрадь. На обложке нарисована луна, внутри записаны разные начала историй. Ни одна не закончена. Я спросил почему. Ответила: начало придумывать веселее, там всё возможно, а в конце приходится что-нибудь выбирать и отказываться от остального. Я рассмеялся: похоже на мою игру, когда перед передачей вижу сразу всех и теряю мяч. Карина спросила, неужели такое бывает. Конечно, бывает. Она посмотрела с искренним удивлением. Кажется, заранее назначила меня человеком, у которого на площадке всегда всё получается. Мне польстило, но слишком уж далеко от правды.

Я рассказал про последний проигрыш. Как сначала хотел сделать красиво, потом пытался исправить, потом рассердился и окончательно перестал попадать. Карина слушала внимательно, не перебивала советами. Потом сказала, что из этого можно сделать смешной рассказ от лица мяча. Я изобразил возмущение: живой человек страдал, а ей материал. Она ответила, что мяч тоже страдал, просто никто не спросил. Пришлось признать право второго участника на собственную версию событий. Мы придумывали его монолог, и я сам не заметил, как перестал сердиться на тот матч.

Из гостиной донеслась музыка, потом кто-то позвал меня. Я выглянул, сказал, что сейчас. Карина предложила вернуться, не надо прятаться весь вечер. Собрали тетради, убрали фигурку. В общей комнате уже никто не вспоминал царский суд, хотя Аня держалась в стороне от Сани. Я тоже сделал вид, что всё обычно. Не самое достойное поведение, но тогда казалось достаточным хотя бы не участвовать. Карина принесла ей чай, спросила, не хочет ли посидеть на кухне. Аня отказалась, только взяла чашку. На этом разговор и закончился.

Позже гости начали расходиться. Игорь собирался ещё куда-то с друзьями, попросил меня задержаться, помочь убрать тяжёлый стол и проверить, что окна закрыты. Карина возмутилась: сама знает про окна. Он ответил, что поэтому и просит не её, а меня, чтобы я тоже наконец сделал что-нибудь по дому. Мы перенесли посуду, убрали стулья. На полу нашёлся картонный скипетр. Карина подняла его двумя пальцами, посмотрела с досадой и выбросила. Потом передумала, достала из корзины, развернула: с обратной стороны был чистый лист, жалко терять. Очень характерное движение — неприятность неприятностью, а бумага ещё годится.

Оставшись в тихой квартире, мы некоторое время сидели на ковре у окна, по разные стороны разложенных записей. Карина показывала, какие мелодии подходят для её будущих сценок. В небе уже появились звёзды, из кухни слышно было, как капает кран. После шумного праздника простая тишина казалась необыкновенной. Я подумал, что давно не проводил вечер, где не требовалось непременно что-нибудь доказать. Хотя ей, наверное, доказать хотелось всё ещё. Судя по тому, как спрашивала, действительно ли у неё получается, одного ответа мало. Повторил. Она кивнула, будто на этот раз почти поверила.

Игорь позвонил, сказал, что сегодня домой не вернётся. Карина предложила мне гостевой диван, себе приготовила постель в своей комнате. Я задержался как друг семьи, которого попросили помочь, а не человек, получивший право распоряжаться хозяйкой вечера. Перед сном она ещё раз спросила про записанный диалог. Я ответил, что завтра можно прочесть при дневном свете: тогда сразу видно, что придумано удачно, а что понравилось только из-за позднего часа. Она сказала, что это звучит слишком разумно, но тетрадь всё-таки закрыла.

02.05. На следующее утро позавтракали. Карина отправила меня за продуктами, попросила купить и леденцы для горла в аптеке: после вчерашних разговоров голос охрип. Брат опять позвонил, предупредил, что задерживается. Она посмотрела на список, вычеркнула половину лишнего, потом вернула одну строчку. Оказывается, хотела сделать пирожные, но сомневалась, хватит ли времени. Я сказал, что день длинный. Она ответила: у того, кто ничего не собирается начинать, любой день длинный. Ушла к компьютеру, оставив меня с пакетом и чувством, что снова проиграл короткий спор.

Вернулся, она не заметила. Сидела у компьютера, слушала Uriah Heep, «Wonderworld». Простые чёрные джинсы, светлая водолазка, волосы ещё не заплетены. Никакого вчерашнего торжественного выхода. На столе кружка, рядом коробка от принтера, на ней стопка распечаток. Мне понравилось, что передо мной совсем другой человек: не хозяйка полного дома, а девочка, увлечённая собственным чтением. Остановился у двери, потом постучал, чтобы не стоять тайком. Она вздрогнула, сняла наушники, забрала продукты и понесла на кухню.

На экране оказался «Вий». Я прочёл несколько знакомых строк, дождался возвращения. Карина спросила, как мне. Ответил, что историю знаю, а вот зачем она сейчас её перечитывает, интересно. Оказалось, искала, как устроено ожидание страшного: почему человек заранее боится того, чего ещё не видит. У неё целая компьютерная библиотека приключений и мистических рассказов. Одни хорошие, другие просто нагромождение ужасов. Ей хотелось понять разницу. Я предложил не искать общего правила: иногда пугает даже простое обещание, что сейчас будет страшно. Она сразу потребовала пример.

Прежде чем перейти к новым опытам, она заставила меня прочесть вслух страницу. Я начал ровным голосом, как на семинаре. Карина остановила: так можно усыпить даже того, кто заранее боится. Попробовал громче. Сказала, что громкость и выразительность не одно и то же. Я посмотрел с подозрением: не слишком ли много требований к гостю, которого только что отправляли в магазин? Она ответила, что гость сам вызвался быть интересным. Пришлось читать снова. На этот раз замедлился, сделал паузу перед концом фразы. Сработало: она перестала улыбаться, слушала внимательно. Я обрадовался и тут же испортил следующую строчку чрезмерно страшным голосом.

Карина расхохоталась, потребовала не изображать простуженного великана. Забрала книгу, показала сама. Читала тише, чем я, но почему-то слышать хотелось каждое слово. В конце подняла глаза, спросила, заметил ли разницу. Конечно, заметил. Только объяснить не смог. Она тоже не смогла объяснить, как делает. От этого мы оба немного успокоились: не обязательно знать название приёма, чтобы он получался. Потом записали в тетрадь два варианта одной реплики. В одном человек правда зовёт на помощь, в другом просто хочет, чтобы на него посмотрели. Слова те же, а слушать совершенно по-разному.

Я предложил представить, что такую реплику произносит вчерашний царь. Карина поморщилась, сказала, что Саню сегодня разбирать не хочет. Попросила придумать нового героя. Я выбрал человека, который потерял ключ, но стесняется признаться. Она сразу поняла, что это похоже на меня: всё ещё держал в кармане её мелочь после магазина и забывал отдать. Высыпал на стол, вернул сдачу. Внутри оказался чужой жетон, который приняли за монету. Мы долго крутили, решали, откуда он. Никакой загадки не разгадали, положили рядом с деревянной фигуркой. Может, когда-нибудь пригодится для новой истории.

Потом она ушла проверять, как остывают заготовки для пирожных. Я последовал, предложил помощь. Получил простейшее поручение: придерживать миску. Сначала держал слишком далеко, потом подвинул, едва не задел локтем чашку. Карина сказала, что на кухне мой баскетбольный размах лучше оставить за дверью. Я возмутился за честь команды, но миску всё-таки поставил туда, куда показала. Она размешивала, рассказывала, как в прошлый раз всё вышло слишком сладким. Я предложил попробовать. Ответила: позже, иначе половина останется не в пирожных, а в помощнике.

У неё всё время находилось дело между двумя разговорами. Вроде обсуждаем книги, а она уже убрала со стола; вроде слушаем музыку, а там сохнет вымытая кружка. Я спросил, не устала ли командовать хозяйством. Она сказала: устала делать всё самой и одновременно слушать, что слишком много командует. Тут мне действительно стало неловко. Вымыл миску, протёр стол без отдельного предложения. Никакого торжественного спасибо не получил. Только она перестала напоминать, куда поставить чашку, и спокойно ушла в комнату. Пожалуй, это была самая убедительная похвала за утро.

Я начал говорить о свете, паузе, музыке. Сам не знал толком, но очень хотелось выглядеть человеком, который может объяснить. Карина слушала, затем сказала, что из красивых слов ничего ещё не получилось. Покажи. Вот неприятное требование, знакомое по вчерашнему вечеру. Я осмотрел комнату, увидел на шкафу ракетки для настольного тенниса. Взял одну, спросил, умеет ли играть. Она ответила: да, а что? Сказал, что знаю ещё одну игру с ракетками, помимо обычной. Нужно удержать бумажный шарик и одновременно рассказать историю, не прервав ни того, ни другого.

Сначала попробовал сам. Шарик упал на третьем слове. Карина усмехнулась, взяла вторую ракетку. У неё продержался дольше, но рассказ закончился сразу: всё внимание ушло на руку. Мы начали придумывать правила. За падение нельзя заставлять человека делать что попало, только возвращаться к последней фразе. Она настояла: никаких ударов ракеткой и телесных наказаний, спортивный предмет для игры, не для командования. Я сказал, что и не собирался. Она ответила: хорошо, значит, договорились заранее. На этом странная важность с меня немного слетела.

Пробовали по очереди. Карина начинала историю про человека, который ищет выход, я продолжал про человека, который этот выход охраняет. Шарик летел под диван, за кресло, однажды попал в пустую коробку. Пришлось доставать. Мы ползали по ковру, смеялись, спорили, кому засчитывать удачное попадание, если оно совершенно случайное. Я попытался объявить себе очко, она не согласилась. Очень хотелось настоять, потому что проигрывать школьнице после всех собственных советов было неловко. Но правило мы придумали другое, и пришлось ему подчиниться.

Потом я начал подавать быстрее, чем договаривались. Карина попросила медленнее. Не сразу послушал, шарик ударился о край ракетки, попал ей по пальцам. Ничего серьёзного, но она отложила предмет, сказала: хватит. Я ответил, что это случайность, можно продолжать. Она повторила, уже сердито. Остановились. Она действительно рассердилась, а я всё ещё пытался выдать собственный азарт за общее удовольствие. Принёс воды, предложил закончить. Она молчала, потом сказала, что сейчас лучше просто посидеть.

Мы устроились у окна. Ракетки лежали на столе, шарик всё ещё под шкафом. Я извинился за спешку, Карина кивнула, не стала сразу уверять, что всё замечательно. Через несколько минут сама предложила записать придуманную историю без игры. Так она не будет всё время начинаться заново из-за моей руки. Я принёс тетрадь, она диктовала, я записывал. Когда не расслышал, честно переспросил. Это оказалось куда полезнее моего прежнего объяснения, как нужно рассказывать. К концу у нас появилась целая страница, на которой никто никого не заставлял побеждать.

Потом пошли прогуляться в парк. Разговаривали о всякой всячине. Я вспомнил фразу про любимого человека, который ещё и собеседник, но вслух сказал только последнее. С Кариной действительно было интересно. Она спросила про старые наказания: как люди могли спокойно смотреть, когда кого-то выставляли у позорного столба. Я ответил, что вчерашний шуточный суд, наверное, устроен похожим образом. Сначала всем предлагают считать происходящее развлечением, потом человек оказывается перед толпой, а отказаться уже будто неловко. Она помолчала, сказала, что тоже об этом думала.

Я снова захотел показать, что умею превращать серьёзное в игру. Предложил дома небольшой опыт с ожиданием. Завязанные глаза, несколько обычных предметов, никаких неприятных прикосновений. Нужно угадать, что держишь в руке, а я попробую заранее внушить совсем другое. Карина согласилась с условием: остановится, как только попросит. Вернувшись, сама выбрала мягкую повязку, села за стол. Я положил перед ней ложку, расчёску, пустую чашку. Не связывал, не удерживал, она в любой момент могла снять повязку. Казалось, совершенно безобидная затея.

Позже она записала этот эпизод по-своему. Я оставлю здесь её слова, потому что моя версия слишком легко сделала бы меня остроумным экспериментатором.

Я пала жертвой собственного любопытства. Дима объявил, что сейчас покажет, как ожидание меняет любую вещь. Сижу, глаза закрыты, в руке обыкновенная ложка. Он говорит, что это ключ, который лежал на дне старого сундука. Я смеюсь. Потом меняет голос, включает слишком резкий звук на магнитофоне, и мне внезапно становится неприятно. Не потому, что поверила в сундук. Просто не хочу сидеть, ничего не видя, пока другой решает, когда я должна испугаться. Говорю: хватит. Он отвечает какой-то глупой фразой о том, что представление нельзя остановить на середине. Снимаю повязку сама.

Он сразу замолчал. Я сказала, что договаривались иначе. Нельзя обещать остановиться, а потом объяснять, почему просьба не считается. Дима извинился, выключил магнитофон, убрал вещи. Я ещё немного сердилась. Потом взяла тетрадь, записала сцену про плохого фокусника, который очень хочет управлять зрителем и потому проваливает собственный номер. Дима прочёл, не обиделся. Или сделал вид. Мы исправили концовку: зритель просто встаёт и уходит, оставляя фокусника объяснять правила пустому стулу. Вот это окончание мне понравилось. Я решила сохранить его, чтобы самой не забыть, когда опять захочется стать главной хозяйкой чужого вечера.

День рождения подруги

7.10.

Дима опять уехал. В институте у них какой-то баскетбольный чемпионат, и, разумеется, без него команда немедленно перестанет существовать. Во всяком случае, именно так это выглядело в его изложении. Я сказала, что постараюсь не умереть от скуки до возвращения великого спортсмена. Он ответил, что это было бы весьма желательно, и засмеялся. Очень смешно.

Родители снова отправились в пансионат. Они уверяют, что осенью там совсем другая красота, чем весной. Игорь обзавёлся новой девушкой и теперь является домой с выражением человека, которому известно нечто недоступное всем остальным. Я предоставлена самой себе, учебникам и истории. Последняя представляет собой не только школьный предмет, но и целую груду дат, которые надо разместить в голове, не вытеснив оттуда ничего более интересного.

У Ленки десятого день рождения. Шестнадцать лет! Полагается выбрать подарок. Всё, что ей действительно понравилось бы, стоит дороже моих наличных денег. Всё, на что денег хватает, не нравится мне. Можно, конечно, подарить что-нибудь очень полезное и потом всю жизнь читать в её глазах вопрос, за что я с ней так обошлась.

В конце концов я придумала соединить несколько маленьких вещей в одну большую. Открытку сделаю сама. На ней будет хрустальный шар и подпись, смысл которой понятен только нам. Если получится красиво, буду утверждать, что это художественный замысел. Если некрасиво — что дружеский шарж. Удобная позиция.

10.10.

У Ленки четырёхкомнатная квартира. Сколько раз там бывала, всё равно не перестаю завидовать возможности уйти в другую комнату и действительно остаться одной. У нас стоит кому-нибудь открыть дверь, как все уже знают, где ты и что делаешь. Здесь даже музыка доносится издалека, будто у неё тоже отдельное помещение.

Мы пришли не одновременно. Кто-то сразу сел за компьютер, кто-то принялся выбирать кассеты. Ленка со Славиком занимались едой. Это обстоятельство занимало её гораздо больше, чем собственный день рождения. Она то и дело выглядывала из кухни, обещала сейчас освободиться и исчезала обратно, когда Славик спрашивал, где лежит очередная вещь. Я предложила помочь. Мне сказали, что помощников уже достаточно. Ну и прекрасно, буду украшать общество своим присутствием.

В карты уселись я, Костик, Ира, Мишка, Ольга и Лёня. Сначала играли просто так, но просто так быстро надоело. Кто-то предложил штрафы, кто-то — задания, и через пять минут у каждого оказалось столько условий, что следить за ними стало сложнее, чем за картами.

— Ставим вещи, — решил Костик. — Кто проиграет, выкупает свою вещь исполнением фанта.

Я сразу предупредила, что никакие дурацкие задания выполнять не стану. Он охотно согласился. Удивительно, с какой готовностью люди соглашаются на правила, которые не собираются соблюдать.

В качестве залога я выложила кольцо. Потом второе. Третье стало результатом какого-то особенно глупого проигрыша. Вслед за кольцами на стол отправились часы и два браслета. На мне оставалось достаточно украшений, чтобы не выглядеть жертвой ограбления, но ощущение уже было именно такое.

Костик выигрывал слишком часто. Причём в тот самый момент, когда мне удавалось собрать что-нибудь приличное, выяснялось, что у него имеется нечто ещё более приличное. Сначала я подозревала необыкновенное везение. Потом заметила, как он переглянулся с Мишкой. После этого вопрос о везении можно было снять.

— Вы жульничаете.

— Кто? — невинно удивился Костик.

— Нет, не ты. Канделябр. Сидит тут и передаёт Мишке карты под столом.

Канделябра поблизости не было, зато все очень обрадовались сравнению. Мишка принялся оглядываться, будто надеялся обнаружить виновного и свалить на него ответственность. Костик прижал руку к сердцу. Он всегда изображает оскорблённое достоинство так выразительно, что хочется немедленно оскорбить его ещё раз.

Я потребовала пересдать. Лёня сказал, что теперь уже поздно, потому что он наконец-то собрал хорошую карту. Ира захотела посмотреть. Ольга заявила, что, если мы будем спорить после каждой сдачи, Ленка успеет состариться прежде, чем мы отметим её шестнадцатилетие.

Решили, что залоги возвращаются, а оставшиеся задания разыграем без ставок. Я сгребла свои сокровища, но часы мне не отдали: Костик успел объявить их главным призом следующего круга. Пришлось торговаться. В результате он выставил в залог собственный ботинок.

Ботинок совершил красивый полёт и приземлился рядом со стулом. Все посмотрели на него с уважением. Если бы за столом находился настоящий канделябр, он, наверное, покачнулся бы.

— Ну вот, — сказала я. — Теперь хотя бы ясно, кто у нас главный артист.

— А кто у нас главный критик, было ясно и раньше.

На этом месте Ленка позвала есть. Лучше момента для появления еды придумать было нельзя. Мы оставили карты, не выяснив окончательного победителя, и отправились за стол. Костик подхватил ботинок, а я всё-таки забрала часы. Он заметил это, но спорить не стал: видимо, решил, что победа над чужими украшениями недостаточно сытна.

Были раки, креветки и ещё множество вещей, которые долго готовятся и исчезают с тарелок чрезвычайно быстро. Славик сидел с довольным видом человека, лично спасшего весь праздник от голодной смерти. Ленка смотрела то на него, то на стол. Кажется, ей хотелось, чтобы он заметил не только результаты совместной работы.

У меня был сок. Костик торжественно налил себе совсем немного шампанского, потом решил пошутить и поменял свой бокал с Мишкиным. Мишка заметил, перелил обратно и стал уверять, что изобличил преступление века. От этой возни я отодвинула свой стакан подальше. Очень не люблю, когда чужие шутки оказываются в моём питье.

Костик ещё пытался передавать мне под столом записки с новыми карточными условиями. Я одну развернула, прочла и положила ему на тарелку. На бумажке значилось: «Главный критик обязан хотя бы один раз похвалить главного артиста». Подумав, я дописала: «После того как тот научится играть честно». Артист схватился за сердце второй раз за вечер.

После еды всех потянуло гулять. Вернее, сначала кто-то сказал, что надо бы проветриться, потом остальные стали искать свои вещи, и предложение неожиданно превратилось в общее решение. Я поела слишком основательно и не имела ни малейшего желания куда-нибудь идти. Сказала, что останусь посмотреть телевизор.

Костик тоже остался. Объяснил, что обязан охранять мои часы, иначе я опять обвиню его во всех возможных преступлениях. Я сказала, что для этого ему необязательно находиться рядом. Но он уже устроился перед телевизором с таким видом, будто был официально назначен хранителем времени.

По MTV показывали клипы. На экране люди успевали за три минуты сменить больше нарядов, чем я за неделю. Мы перебрасывались замечаниями и лениво спорили, кто из исполнителей понимает, о чём поёт. Костик считал, что понимать необязательно, если получается достаточно убедительно.

— У меня кузина так говорит, — сообщил он. — Юля Арданова.

Мне показалось, что фамилию он произнёс с особенным удовольствием. Я спросила, кто она такая. Оказалось, ей двадцать восемь, у неё фирма, занимающаяся поставками продуктов, и талант убеждать людей, что дело непременно надо сделать именно сегодня. Живёт с мужем; у них часто бывает друг, с которым они вместе работают. По словам Костика, квартира постепенно превращается в запасной офис, потому что каждый приносит туда новые папки.

Юля умеет руководить всеми сразу. Причём никто не замечает, как соглашается. Её будто бы даже прозвали Miss Fortune: кому она улыбается, тому кажется, что удача наконец-то повернулась лицом, а потом выясняется, что он уже пообещал отвезти ящики, позвонить клиенту и исправить чужую ошибку.

— Это всё правда или ты сочиняешь?

— Половина правда, половина семейные предания. Самое интересное — вторая половина.

В семейных преданиях Юля ещё в пятнадцать лет устраивала спектакли во дворе и ухитрялась заставить тринадцатилетнего соседа изображать сразу двух персонажей. Один не пришёл, другого некому было играть. Сосед возмущался, что невозможно одновременно входить с одной стороны и убегать с другой. Юля передвинула ширму и объяснила, что зрители всё равно видят только то, что им показывают.

Никаких подробностей о том, удался ли спектакль, Костик не помнил. Зато помнил, что дворовые дети потом целую неделю ходили в бумажных коронах, а сосед требовал вернуть ему простыню, изображавшую парадный плащ. Я сказала, что самое ценное в любой семейной легенде — судьба казённого имущества. Костик ответил, что простыня принадлежала его тётке и именно поэтому дело получило такую огласку.

Мы начали придумывать собственный номер для вечернего праздника. Не ещё один розыгрыш, в котором половина участников не понимает, над чем смеются остальные, а маленькую историю с музыкой. Костик предложил взять фразу из клипа и построить вокруг неё спор двух ведущих. Я сказала, что фразы из клипов обычно плохо переносят соседство с нормальным разговором. Он предложил говорить ненормально.

С этим у него всё было в порядке. Он моментально превратился в диктора, объявляющего, что день рождения временно задерживается из-за отсутствия необходимых документов. Документами служили мои часы, карточная колода и клочок бумаги с перечнем преступлений канделябра. Я должна была изображать строгую проверяющую.

— День рождения не может задерживаться, — сказала я. — Его дата уже наступила.

— Тогда задерживается именинница.

— Она на прогулке.

— Прекрасно. Значит, имеется уважительная причина для начала торжества без неё.

Мне стало смешно. Мы повторили разговор, добавили паузу перед последней фразой, потом убрали две лишние реплики. Выяснилось, что придумывать вдвоём удобнее, чем объяснять готовое человеку, который непременно желает его улучшить. Впрочем, Костик улучшать всё-таки пытался. Особенно те места, где ему доставалось меньше слов.

Я напомнила про жульничество. Он стал уверять, что незаслуженно понёс наказание: весь вечер на него смотрят как на карточного шулера, хотя доказательства косвенные. Я сказала, что обвиняемый может выступить с последним словом. Последнее слово продолжалось так долго, что я выключила звук телевизора, чтобы не пропустить финал.

Была ещё одна трудность: сцену надо было начать так, чтобы никто заранее не догадался, кто в ней самый умный. Костик, разумеется, хотел оставить эту роль себе. Я считала, что моя проверяющая должна хотя бы понимать, зачем пришла. Мы спорили над двумя короткими фразами дольше, чем над всей остальной историей.

Он взял пульт и предложил сделать вид, что это телефон начальства. Я сказала, что в таком случае начальство может в любой момент переключить нас на другой канал. Костик попробовал произнести торжественную речь в пульт. Ничего не произошло, кроме того, что в телевизоре прибавился звук. Певец немедленно заглушил государственного деятеля. Пришлось признать, что у певца больше технических возможностей.

Потом мы поменялись ролями. Я изобразила его любимое оскорблённое достоинство. Он стал изображать меня: поднял подбородок, посмотрел так, будто только что обнаружил преступление против хорошего вкуса, и произнёс: «Нет». Всего одно слово. Я возмутилась, что у меня гораздо богаче словарный запас. Он согласился, но заметил, что это слово у меня получается убедительнее остальных.

Я попросила не превращать представление в насмешку над Ленкой. Он перестал улыбаться и сказал, что и не собирался. Сама не знаю, зачем мне понадобилось уточнять очевидное. Наверное, после карточной истории я всё ещё ждала, что он опять попробует получить преимущество незаметно для остальных.

Тогда Костик достал из кармана карту. Оказывается, одна всё-таки осталась у него со времени игры. Он показал её торжественно, как окончательное признание. Я сказала, что теперь заочные обвинения стали очными. Он ответил, что карта ничего ему не дала: масть была неподходящая. Очень утешительное обстоятельство для обманутой публики.

Я вернула карту в колоду и перетасовала. Новую партию начинать не стали. Вместо этого вытянули по одной и придумали каждой короткую биографию. Король оказался председателем жилищной комиссии, дама — женщиной, которая потеряла ключ от собственной кареты. Мой валет не хотел идти в армию карточного королевства и устроился разносить объявления о пропаже ключа.

Эту часть решили не включать в вечерний номер. Слишком много получалось объяснений. Я записала пару удачных реплик на обороте прежней бумажки. Костик сказал, что за авторством надо следить, иначе впоследствии я припишу всё себе. Я ответила, что имя честного карточного короля обязательно будет внесено в летопись.

Когда дверь в прихожей наконец хлопнула, наш номер был почти готов. Все вернулись шумные, прохладные и уверенные, что мы чрезвычайно много потеряли, оставшись дома. Костик ответил, что в их отсутствие состоялась важная культурная работа. Я успела убрать бумажки, прежде чем Мишка полез смотреть, в чём она заключалась.

Ленка спросила, чем мы занимались. Я сказала правду: смотрели MTV и спорили. О подготовленном номере решила пока промолчать. Пусть будет хоть один сюрприз, который не испортят предварительным обсуждением.

Пока закипал чайник, я спросила у неё, как прошла прогулка. Она пожала плечами. Со Славиком, похоже, ничего особенного не произошло. Он отлично умел быть полезным: донести сумку, найти магазин, сварить креветки. Но всякий раз, когда она ждала от него простого разговора, он принимался обсуждать с кем-нибудь совсем другое.

Я посоветовала перестать ждать, что человек догадается сам. Совет был прекрасный, особенно если не вспоминать, сколько времени я сама трачу на ожидание чужой догадливости. Ленка посмотрела на меня с сомнением и принялась расставлять чашки.

На торте зажгли шестнадцать свечек. Пока мы собирались вокруг стола, одна успела заметно укоротиться и наклониться. Мишка заявил, что это дурной знак для тех, кто опаздывает к торту. Именинница попросила его не пророчествовать над едой. Потом зажмурилась, загадала желание и дунула.

Погасли не все. Мы загалдели, начали считать оставшиеся огоньки, потом спорить, разрешается ли дуть второй раз. Ленка быстро погасила их, пока правила окончательно не усложнились. Я подумала, что желание, наверное, всё равно было связано со Славиком. Он в этот момент искал нож, потому что кто-то успел поставить на него блюдце. Полезный человек.

После торта вспомнили про фанты. Карточный залог превратился в целую коллекцию: кто-то отдал проездной, кто-то значок, кто-то резинку для волос. Мои часы опять оказались в центре внимания. Я настояла, чтобы задания можно было заменить другим, если человек отказывается. Иначе я забираю часы и ухожу вместе с ними. Возражений не последовало; Костик даже принялся защищать это правило так пылко, будто сам его придумал.

Славику достался фант с печеньем. Нужно было перенести печенье с одного блюдца на другое, пользуясь двумя вилками, а не руками. Казалось бы, ничего трудного. Но блюдца стояли далеко друг от друга, печенье крошилось, а комментаторы не умолкали ни на секунду. Ленка держала второе блюдце и старалась не смеяться. Славик заметил это и впервые за вечер перестал выглядеть занятым исключительно хозяйственными задачами.

Он всё-таки донёс печенье. Крошки, разумеется, остались на скатерти. Лёня объявил, что это следы победоносного шествия. Мы заставили его собрать их салфеткой. Ведущему иногда полезно наглядно показать разницу между торжественной речью и её последствиями.

Костик вернул мои часы только после того, как вытащили следующий фант. Мне полагалось выбрать музыку для танца. Он предполагал, что я назову что-нибудь быстрое и ему удастся отделаться прыжками. Я нашла Nights in White Satin. Теперь пришлось изображать сосредоточенного поклонника старой музыки.

Танцевали мы вполне обычно. Костик отсчитывал шаги так старательно, что я не выдержала и спросила, не решил ли он сдать экзамен. Он шёпотом объяснил, что никогда не знает, куда девать ноги на медленной музыке. Я ответила, что главное — не на мои.

Из песни донеслось торжественное «Yes, I love you». Костик немедленно повторил строчку с таким выражением, будто обращался одновременно ко всему миру и собственной судьбе. Я едва не рассмеялась ему в лицо. Он тоже рассмеялся, сбился со счёта и наступил себе на ботинок. Пострадала, к счастью, только его репутация.

Следующий фант достался Мишке. Ему с Ирой надо было на две минуты спрятаться за скатертью и разыграть разговор двух неизвестных существ, а остальные должны были угадать, кто они. Они устроились на полу у стола, а мы видели только их тени и иногда высовывавшуюся ладонь.

Сначала из-за скатерти раздался скрипучий голос: «Граждане, закрывайте двери!» Потом другой голос осведомился, не съел ли первый кондуктора. Выяснилось, что один изображал автобус, а другая — билет без компостера. Угадать такое было невозможно. Ольга возмутилась, что предметы разговаривать не могут. Мишка ответил, что именно поэтому их никто и не узнал.

Две минуты тянулись удивительно долго. Автобус спорил с билетом о направлении движения. Билет требовал предъявить документы на право перевозки. Где-то посередине они сами забыли, кто кем был, и поменялись ролями. Когда их наконец выпустили, у Иры от смеха слезились глаза. Я выдала им приз за наиболее основательное запутывание публики.

Потом Ольга взяла в свои руки музыку. Она объявила, что медленные страдания пора прекратить, и поставила Offspring. Под Pretty Fly даже те, кто секунду назад уверял, что не умеет танцевать, вдруг обнаружили массу необходимых способностей. Мишка стал похож на вышедший из-под контроля автобус. Костик решил соревноваться с ним и опять едва не лишился ботинка.

Мы танцевали до тех пор, пока ноги не начали предъявлять отдельные претензии к организаторам. Я опустилась на ковёр. Рядом рухнула Ира. Ольга всё ещё держалась у аппаратуры, как капитан, который покинет корабль последним. Ленка принесла воды и сказала, что пол уже занят, а желающим отдохнуть придётся записываться в очередь.

На медленной музыке все постепенно вернули себе человеческий вид. Костик о чём-то шептался со Славиком. Стоило мне посмотреть в их сторону, как они принялись обсуждать совершенно невероятно важную кассету. Я решила, что опять затевается карточный заговор, и заранее предупредила: моих часов больше никто не получит.

Мы с Ленкой ушли мыть посуду. Я взялась вытирать, она мыла. Через минуту оказалось, что чистые тарелки некуда ставить: стол занят чашками, сушилка — стаканами, а полотенце одно. Прекрасное устройство мира, при котором после праздника больше всего работы у именинницы.

— Пусть мальчики помогут, — сказала я.

— Они сейчас придут.

— Это не помощь, это будущее время.

Она улыбнулась. Мы позвали обоих. Костик действительно пришёл, но тут же начал рассказывать, как правильно складывать вымытые чашки, и едва не опрокинул одну. Славик молча освободил место и вынес лишние тарелки. На этот раз я отдала ему должное. Иногда практическая польза всё-таки бывает весьма приятной.

Кто-то вспомнил, что скоро придётся уходить. Гости стали проверять часы, обсуждать дорогу и одновременно доказывать, что торопиться совершенно некуда. У нас с Ленкой возникла мысль оставить Костика и Славика ночевать. У неё были свободные места, у нас — недоигранные фанты и номер, который всё ещё никто не видел. Я позвонила домой, сообщила, где останусь. Игорь выслушал с обычным «угу» и попросил не звонить второй раз, если ничего не случится. Заботливый брат.

Пока остальные собирались, Славик пригласил меня танцевать. Я сначала удивилась. Потом вспомнила, что Ленка слишком пристально наблюдает за нами от двери, и удивляться перестала. Он хотел спросить, почему она сегодня какая-то не такая. Я ответила, что именинницы редко бывают точными копиями себя в обычный день.

— Может, я что-нибудь не то сказал?

— Или чего-нибудь не сказал.

Он посмотрел на меня так, будто я усложнила задачу, которую он только начал понимать. Я не собиралась пересказывать ему все наши разговоры. Сказала лишь, что дружить с двумя половинками одного целого трудно: обидишь одну — другая всё равно узнает.

— Вы с ней совсем разные, — заметил он.

Это верно. Мы дружим с начальной школы, а похожими так и не стали. Ленка светлая, золотистая, с открытым лицом и привычкой сначала улыбнуться, а уж потом спросить, что случилось. У неё даже недовольство выглядит как временное недоразумение, которое сейчас разрешится само собой. Я тёмная шатенка и гораздо чаще смотрю так, словно заранее не согласна. Впрочем, мне кажется, это выражение помогает сэкономить множество ненужных разговоров.

Если представить нас временем суток, Ленка будет днём. Я — ночью. Мы когда-то ужасно гордились этим сравнением и сочиняли истории о двух царицах, которые делят между собой мир. Царица дня должна была быть доброй. Царица ночи — загадочной. На практике первая забывала дома тетради, а вторая одалживала ей свои и ворчала, чтобы в следующий раз брала собственные.

В начальной школе Ленка умела мириться со всеми. Мне это казалось подозрительным. Нельзя же быть одинаково любезной с человеком, который тебе нравится, и с человеком, который только что испортил твой рисунок. Она отвечала, что иначе испорченных рисунков станет ещё больше. Я находила этот довод недостаточно воинственным, но почему-то именно у неё всегда оказывалось больше добровольных помощников.

Потом появились школьные вечера, симпатии и вечные обсуждения, кто на кого посмотрел. Костик со Славиком выделялись среди остальных тем, что умели и отвечать у доски, и не выглядеть при этом людьми, которым недоступна обычная жизнь. Олимпиады, грамоты, сложные задачи — всё это не мешало им спорить о музыке и шутить над собственными успехами.

Костик вихрастый. Он кажется слегка растрёпанным даже после того, как только что провёл рукой по волосам. Славик, напротив, гладковолосый и аккуратный. Когда они стоят рядом, сразу понятно, кому хочется поручить переносить торт, а кому лучше отдать пустую коробку от торта. Впрочем, первое впечатление иногда подводит: Костик бывает очень внимательным, а Славик способен не заметить самого очевидного.

Мы распределяли их по своим выдуманным сюжетам, а они делали вид, что ничего не замечают. Возможно, действительно не замечали. Девчонки вообще тратят на разгадывание чужих взглядов столько времени, сколько вполне хватило бы на подготовку к любой олимпиаде. Только медалей за это не дают, а неправильные ответы приходится переживать без возможности пересдать.

Когда за последними гостями закрылась дверь, в квартире стало вдруг очень просторно. Четверо среди чашек, кассет и оставшихся от торта свечек — совсем не то же самое, что целая компания. Мы сначала некоторое время говорили тише, хотя мешать уже было почти некому. Потом вспомнили, что праздник ещё не кончился.

Наш номер с Костиком пришлось показать. Он объявил отсутствие именинницы, хотя именинница сидела перед ним и грызла яблоко. Я потребовала справку о наступлении дня рождения. Славик немедленно протянул огрызок, заявив, что печать поставлена. От неожиданности Костик забыл следующую реплику. Ленка засмеялась и сказала, что разрешает считать огрызок официальным документом.

Вся заранее подготовленная стройность полетела в сторону. Мы ещё минут пять пытались вернуть разговор к бумажке, но уже никто не хотел слушать бумажку. Пришлось играть дальше прямо так. Главная проверяющая оказалась в подчинении у именинницы, именинница назначила Костика хранителем использованных свечей, а Славик потребовал оплатить работу кухни. Я не помню, чем закончилось дело. Наверное, это был редкий случай, когда отсутствие ясного конца пошло истории на пользу.

Потом мы с Костиком оказались у окна. На стекле отражалась комната, а за отражением висела луна. Он спросил, намерена ли я рассуждать о вечном. Я ответила, что могу начать, если он заранее обязуется не жульничать при подведении итогов.

Мы вспомнили его кузину и прозвища. Ленке очень подходило Chrystal Ball: она любила гадать о будущем и почему-то верила, что у каждого существует вполне определённое хорошее продолжение. Мне досталось Miss Fortune. Костик сказал, что это одновременно удача и неприятность, смотря с какой стороны смотреть. Я ответила, что зависит главным образом от поведения смотрящего.

Сам он превратился в Джерри. Славику достался Том. Никто не спросил, справедливо ли распределены роли: оба сразу начали спорить, кто из них чаще выигрывает. По-моему, этим они и подтвердили правильность выбора.

— О чём вы тут? — заглянула Ленка.

— О вечном.

— То есть опять друг о друге?

Возразить было нечего. Она позвала меня на минутку. Мы ушли в её комнату, где две кровати стояли под прямым углом. Днём на одной громоздились сумки и подарки; теперь она наконец стала похожа на кровать. Ленка уселась, поджала ноги и сказала, что со Славиком разговаривать бесполезно: он устал и отвечает через раз.

Я предложила оставить его в покое хотя бы на несколько минут. Она согласилась слишком быстро. Потом спросила, неужели я сама не замечаю, как всё получается глупо, когда ждёшь от человека чего-то одного, а он приносит тебе чистую тарелку. Тарелка полезная, но поговорить с ней нельзя.

С этим было трудно спорить. Я сама сегодня успела порадоваться, что Костик выбрал остаться у телевизора, и ни за что не призналась бы ему, насколько меня это порадовало. Мы умеем придумывать сложнейшие истории, а прямо сказать простую вещь иногда не можем. Впрочем, записывать такое в дневник легче, чем произносить вслух.

Мы решили устроить маленький звуковой спектакль. Сначала только для себя. Ленка умеет очень смешно изображать торжественный голос ведущего, я — спорить с голосом из-за сцены. Стенка между комнатами оказалась достаточно тонкой, чтобы публика могла сама решить, хочет ли она слушать.

Мы начали с двух цариц. Дневная объявила, что ночь задерживается. Ночная потребовала объяснить, кто разрешил светить без предварительного согласования. Затем появилась луна, которой досталась роль молчаливого свидетеля. Ленка повернула настольную лампу к стене, и наши руки стали огромными. Пришлось срочно добавить к истории двух великанов, которые никак не могут поделить маленький чайник.

За стеной стало тихо. Я нарочно понизила голос, чтобы слушателям пришлось напрячься. Ленка это заметила и едва не сбилась от смеха. Мы объявили, что следующий акт исполняется исключительно для избранных. В дверь немедленно постучали.

— А можно узнать, по какому принципу избирают? — спросил Костик.

— По умению стучать, — ответила я.

— Тогда мы уже прошли первый тур.

Мы разрешили войти. Славик задержался на пороге, разглядывая тени на стене. Потом спросил, почему на Костиной спине, у ворота, видны царапины. Костик возмутился, что публика рассматривает не тот реквизит, и объяснил: дома кошка решила взобраться к нему на плечо в самый неподходящий момент. Он попытался снять её, она не согласилась. История окончилась обычной обработкой царапин и изгнанием кошки со стола.

Славик заметил, что кошка, очевидно, тоже не терпит карточного жульничества. Я поддержала эту версию. Костик потребовал защитника. Ленка выдала ему подушку и заявила, что защитник пока умеет только молчать. На этом торжественное судебное разбирательство пришлось закончить.

Мы усадили мальчиков на край второй кровати и продолжили историю. Они обязаны были подавать реплики по нашему знаку. Получилось совершенно не то, что мы придумали. Стоило Костику получить право голоса, как в сказке возникли документы, проверка билетов и несчастный автобус из прежнего фанта. Славик оказался единственным человеком, который ещё помнил, зачем вначале появился чайник.

Я встала на ковёр и показала, как ночная царица возмущённо удаляется. Зацепилась носком за край покрывала, потеряла царственное выражение и едва не уронила лампу. Славик придержал лампу. Костик немедленно объявил это новым поворотом действия: ночь похищает свет, день вызывает помощь. Ленка так хохотала, что не могла произнести свою реплику.

Тогда мы поменялись местами. Мальчики должны были придумать продолжение, а мы давать им совершенно ненужные советы. Это оказалось удивительно приятным занятием. Я поняла, почему Дима любит объяснять, как следует делать то, что делает кто-нибудь другой. Чувствуешь себя чрезвычайно полезной и при этом ничем особенно не рискуешь.

Славик постепенно оживился. Он предложил, чтобы все спорщики попытались устроить праздник в комнате, где живёт человек, желающий спать. Человек не появлялся, только стучал из-за стены. Стучать доверили Ленке. Через минуту она так вошла в роль, что мы действительно стали говорить шёпотом. Потом выяснилось, что этот таинственный человек и есть именинница будущего года, которая просит нынешнюю компанию наконец разойтись.

Мы перенесли кассеты, убрали со стола чашки, ещё раз поставили музыку, но уже негромко. Костик хотел записать наш спектакль. Подходящей пустой кассеты не нашлось. Я сказала, что некоторые вещи лучше сохраняются в памяти именно потому, что проверить их потом невозможно. Он согласился с подозрительной готовностью. Наверное, надеялся впоследствии увеличить собственную роль.

Под конец мы стали выдумывать по одной реплике, а следующий должен был продолжать, не задумываясь. Из этого выросла история про мышь, которая украла у кота не сыр, а расписание. Том бегал по комнате и не понимал, когда ему полагается ловить Джерри. Джерри уверял, что всё уже отменено по техническим причинам. Царицы дня и ночи по очереди пытались установить порядок и в результате перепутали собственные смены.

Никакой великой истины мы, конечно, не открыли. Зато я перестала думать о том, кто кому уделил сколько внимания. Ленка тоже больше не следила за каждым Славиным словом. Он сам спросил, где завтра поставить вымытые чашки, и она ответила без прежней обиды. Может быть, тарелки всё-таки иногда умеют разговаривать. Только через людей, которые их носят.

Когда мы начали устраиваться на ночь, обнаружилось, что одно покрывало ушло на царский плащ, а наволочка изображала папку с документами. Пришлось вернуть вещи к их первоначальным обязанностям. Костик долго искал свои часы, хотя весь вечер интересовался исключительно моими. Нашёл под карточной колодой и немедленно попытался объявить это доказательством чужого преступления.

Я предупредила, что продолжение суда состоится утром, если останутся силы. Мальчики ушли в другую комнату. Мы с Ленкой погасили лампу и ещё долго переговаривались через угол между кроватями. Она спросила, записала ли я бы всё это в дневник. Я сказала, что, вероятно, запишу половину, а остальное оставлю для будущих семейных преданий.

— Только не делай из меня глупую, — попросила она.

— Поздно. Я уже сделала из тебя царицу.

Она запустила в мою сторону свёрнутый носок. Я вернула его законной владелице и наконец закрыла глаза. За стенкой что-то упало, послышался Костин шёпот и короткий Славин смешок. На этот раз мы не стали выяснять, что именно случилось. Праздник имел право закончиться без нашего участия.

Карина 3

27.10.

В одну из пятниц после Ленкиного дня рождения я пришла из школы с твёрдым намерением никуда больше не выходить. Уроки закончились, впереди был вечер, а дома никого. Я приняла ванну, надела пижаму, поверх неё мамин махровый халат и устроилась перед телевизором со стаканом сока. По MTV шёл какой-то особенно шумный клип. Часы показывали около пяти.

Когда позвонили, я подумала, что Игорь опять забыл ключи. Но за дверью стояли Сашка Баркин и Максим Полежаев. Одноклассники, которым именно в эту минуту понадобилось разобраться с геометрией. От обоих пахло выпивкой. Для людей, так серьёзно озабоченных математикой, они выглядели удивительно довольными собой.

Я сказала, что геометрия лежит в портфеле и готова к самостоятельному изучению. Они засмеялись и всё-таки вошли. Сашка сразу спросил, нет ли чего-нибудь поесть. Максим заглянул в комнату, заметил телевизор и решил, что с задачами можно не торопиться.

Пришлось идти на кухню. Я предложила гренки — с сыром или с вареньем. Оба выбрали сыр, причём с таким видом, будто именно ради этого явились. Сашка остался в дверях, Максим уселся в комнате. Я слышала, как они переговариваются и смеются.

— Смотри, какая коса, — сказал Максим. — Завяжем бантом на спинке стула, чтобы хозяйка далеко не убежала.

Сашка ответил что-то ещё глупее. Я выглянула и сказала, что завязывать они могут собственные шнурки, а если собираются продолжать в таком духе, пусть ищут ужин в другом месте. Они опять засмеялись. Мне совсем не понравилось, что любое возражение у них принималось за часть общего веселья.

Пока гренки подрумянивались, я позвонила Костику. Сама не знаю, почему сразу подумала о нём. Спросила, не рассказывал ли он кому-нибудь про Ленкин праздник. Он удивился и сказал, что рассказывать особенно нечего: карты, торт, музыка, наш ночной спектакль.

— А про царапины?

— Про кошку, что ли? Карин, у тебя всё в порядке?

Я ответила, что да, и положила трубку. Говорить дольше при этих двух не хотелось. По крайней мере, Костик не имел отношения к их загадочным переглядываниям. Это следовало запомнить, прежде чем успею наговорить ему ещё что-нибудь несправедливое.

Максим — небольшой, пепельный блондин с серыми глазами. Обычно он производит впечатление человека, которому всё одинаково безразлично. Сашка крупнее, шатен, лицо худое, а выражение такое, будто он уже понял шутку раньше остальных и теперь ожидает, когда они догонят. Сегодня это выражение не сходило с него ни на минуту.

Когда я принесла тарелку, они объявили, что всё знают. Я спросила, что именно. Они повторили: всё. Удивительно удобное слово. Если человек начнёт оправдываться, можно узнать то, чего до этой минуты действительно не знал.

Я поставила гренки на стол и сказала, что поздравляю с такими обширными познаниями. Сашка потребовал рассказать подробности. Я ответила, что к геометрии это отношения не имеет. Он открыл мою тетрадь, полистал и заметил, что задачи, наверное, теперь решаются с помощью сценического мастерства.

Тут я поняла: речь не о картах. Кто-то видел мои наброски к школьному номеру, который мы ещё не собирались показывать. В классе уже успели решить, будто я готовлю какое-то невероятное представление и специально никому не даю посмотреть. Я сказала, что любой может написать собственный номер. Они заявили, что я слишком важничаю.

После гренок захотелось ещё чего-нибудь. Они обнаружили в холодильнике братнино пиво. Я велела не трогать чужое. Сашка поворчал, но банку поставил обратно. В результате на столе возник странный ужин: остатки сыра, хлеб, яблоки, варенье, чай. Гости съели почти всё, а посуду, конечно, оставили мне.

Пока я убирала, они нашли кассету. Фильм был про невесту графа фон Шенны, старый замок, разбойников и какое-то важное письмо. Уже по обложке можно было понять, что всем придётся долго ходить по тёмным коридорам и не замечать людей за портьерами. Максим сказал, что это как раз материал для моего таланта. Я ответила, что мой талант пока занят мытьём тарелок.

Они включили фильм и начали придумывать свой вариант. Невесте надлежало ехать в карете, разбойникам — остановить её и потребовать тайное письмо. На место кареты выдвинули кресло. Письмом назначили страницу из старого журнала. Я сначала даже рассмеялась: уж слишком глупо Максим изображал начальника разбойников.

Но очень быстро выяснилось, что смеяться разрешается только по их правилам. Мне захотелось выключить телевизор, Сашка встал перед экраном. Я потребовала отдать пульт, он поднял его над головой. Максим велел сначала произнести приготовленную реплику. Я сказала, что не собираюсь играть.

— А мы специально пришли посмотреть, — ответил он.

— Вы пришли за геометрией.

— Ну вот и покажи геометрию сцены.

Я попробовала пройти к двери. Сашка схватил меня за рукав, я выдернула руку. Ничего смешного в этом уже не было. Я сказала, чтобы он больше не прикасался ко мне. На секунду он растерялся, потом принялся объяснять, что я опять всё преувеличиваю. Как будто право решать, страшно мне или нет, тоже принадлежало ему.

Они усадили в кресло вместо меня подушку. Можно было бы на этом закончить, но им обязательно требовалось, чтобы я отвечала за выдуманную графиню. Я молчала. Максим стал читать реплики нарочито тонким голосом и добавлять к ним обидные замечания про школу. Сашка дёрнул за конец моей косы. Я отступила, прижала её к плечу и повторила, что он должен отойти.

Рядом с креслом стоял старый сломанный телефон. Обычно он просто занимал место. Сашка взял трубку и принялся изображать назойливые звонки из графского замка. Никаких проводов к нему не подключали; всё представление состояло из его голоса и щелчков рычажка. Но от этого непрерывного «звонка» у меня начала болеть голова.

— Ответь уже, — сказал Максим. — Тебя же спрашивают.

— Я услышала. Я не хочу.

Он замолчал, а Сашка ещё два раза изобразил звонок. Я взяла телефон со стола, отнесла в коридор и поставила на полку. Сердце колотилось от злости. Очень хотелось, чтобы кто-нибудь взрослый сейчас открыл дверь, даже Игорь со своими вечными насмешками.

Они наконец перестали играть в разбойников, но уходить не собирались. Теперь им понадобился рассказ о Ленкином дне рождения. Я сказала: ели, танцевали, разыгрывали фанты. Ночевали в разных комнатах. Они спросили про Костины царапины с таким видом, будто это неопровержимое доказательство чего-то ужасно важного.

— Кошка, — ответила я. — Его кошка. Если вам так интересно, спросите её.

Максим фыркнул. Я поняла, что им вовсе не нужен ответ. Им нравится заставлять меня повторять то, чему они заранее решили не верить. Можно было бы рассказать про огрызок вместо печати, про две царицы и чайник. Они превратили бы всё это в очередной повод придраться.

Самое неприятное в их игре было то, что сначала она действительно напоминала обычную школьную возню. Максим пытался говорить басом, но на важном слове голос срывался. Я автоматически подсказала, где лучше сделать паузу. Он повторил, получилось смешнее. На одну минуту мне показалось, что мы можем просто разыграть сцену и на этом разойтись.

Я предложила поменять сюжет: пусть графиня сама ищет разбойников, потому что только у них есть карта дороги. Тогда не пришлось бы изображать пленницу, а можно было бы спорить и торговаться. Максим заинтересовался. Сашка сказал, что это уже не приключения, а поход в магазин. Я ответила, что приключения начинаются тогда, когда человек сам выбирает дорогу, а не когда его держат в кресле ради чужого развлечения.

Они стали спорить между собой. Из этого спора я поняла, что никакого настоящего плана у них нет. Они принесли с собой только уверенность, будто могут потребовать от меня чего угодно, если при этом достаточно громко смеяться. Будь я не дома, а среди всей компании, наверное, легче было бы отшутиться. Здесь каждый их шаг ощущался слишком близко.

На экране графиня тем временем нашла письмо. Я выключила звук и предложила придумать, что в нём написано. Максим сказал: расписание уроков. Я сказала: просьба немедленно вернуть хозяевам похищенную геометрию. Они засмеялись. Но стоило мне добавить, что спектакль закончен, как весёлость опять стала колючей.

— Ты сначала всех заведёшь, а потом тебе надоедает, — сказал Сашка.

— Мне не надоело. Мне неприятно.

Он махнул рукой, будто между этими словами нет никакой разницы. Я почувствовала такую злость, что даже голос сделался спокойным. Сказала: если хочется посмотреть фильм, смотрите молча. Если хочется говорить со мной, придётся слушать ответы. Третьего занятия у меня для них нет.

Они не послушались сразу. Максим принялся доказывать, что я сама всегда придумываю задания на праздниках. Я ответила, что на Ленкином празднике можно было отказаться и получить другой фант. У нас никто не стоял у двери и не тянул человека обратно за рукав. Он открыл рот, потом закрыл и посмотрел на Сашку.

Я заметила это и поняла, что они тоже не вполне согласны друг с другом. Максим увлекался глупостью, Сашка всё время возвращал разговор к какому-то обвинению, которого ещё не произнёс. Мне вдруг стало важно услышать его прямо, без графини, кареты и разговоров о моих способностях. Я спросила, что именно должна исправить, по его мнению. Он ответил не сразу.

В ожидании я стала собирать чашки. Руки слушались плохо, ложка звякнула о блюдце. Совсем недавно здесь сидели с Ленкой, выбирали музыку, спорили о глупостях. Сейчас те же самые вещи казались чужими. Было стыдно за этот страх и ещё стыднее — за желание спрятать его, чтобы они не решили, будто добились своего.

Максим попытался взять у меня чашку, я резко отодвинула руку. Он удивился и сказал, что хотел помочь. Возможно, в эту секунду действительно хотел. Только помощь нельзя включить отдельно от всего, что было перед ней, как телевизор после рекламы. Я поставила чашку сама и попросила обоих сесть подальше.

После этого Сашка наконец заговорил о брате. Я слушала, уже не перебивая. Чем больше он рассказывал, тем очевиднее становилось: к моим тетрадям и нашему дню рождения всё это не имело отношения. Он обиделся за младшего, не проверил половины услышанного и придумал себе способ поставить меня на место. О том, что у меня тоже может быть своя версия, он почему-то вспомнил последним.

Тогда Сашка наконец объяснил, зачем на самом деле явился. Оказывается, он решил вступиться за младшего брата. Семиклассника Сашунчика. Недавно мы с Ритой Маркинской заменяли у них один урок. Мальчишка мешал всем, перебивал, отпускал замечания. Мы посадили его отдельно и заставили закончить задание прежде, чем он сможет снова командовать окружающими. Дома он изложил это, разумеется, иначе.

— Ты его выставила дураком перед классом, — сказал Сашка.

Я ответила, что никто не заставлял его кричать через весь кабинет. Тут обнаружилась ещё одна часть истории. У Сашунчика была моя фотография со школьного представления «Чайка по имени Джонатан Ливингстон». Он рисовал по ней костюм и особенно старательно выводил косу. Кто-то увидел рисунок, начались насмешки, а виноватой опять оказалась я.

Мне стало жаль мальчишку и одновременно очень досадно. Я даже не знала про этот рисунок. Если бы знала, могла бы дать ему нормальный снимок, где виден костюм. Но старший брат пришёл не за фотографией и не за объяснениями. Он хотел, чтобы мне стало так же неприятно, как, по его мнению, стало младшему.

— Так бы и сказал сразу, — произнесла я. — Зачем всё это устраивать?

— Ты бы не стала слушать.

— А теперь, по-твоему, стала лучше?

Я сказала, что расскажу о том, как они не выпускали меня из комнаты и хватали за рукав. Они сразу начали уверять, что никуда меня не запирали. Дверь действительно оставалась открытой, только пройти мимо них было непросто. Мне уже надоело доказывать очевидное.

Максим потянулся к тетради, лежавшей возле компьютера. Это был дневник. Я успела взять его первой. Он потребовал прочитать, раз уж я всё время сочиняю. Я прижала тетрадь к себе и сказала, что чужие записи не являются общественным развлечением. Сашка заметил, что великим артистам полагается не бояться публики.

От этих слов почему-то сделалось совсем плохо. Комната качнулась, в ушах зашумело. Я опустилась на стул и положила голову на ладони. Впервые за весь вечер они испугались по-настоящему. Максим принёс воды. Я сама взяла стакан; Сашке велела отойти от двери. Он отошёл.

Несколько минут никто не говорил. Телевизор продолжал показывать тёмные коридоры замка, и мне захотелось разбить эту кассету. Вместо этого я попросила выключить. На этот раз выключили сразу. Уже одно отсутствие музыки оказалось облегчением.

Когда я смогла разговаривать, мы наконец поговорили без ролей. Я сказала, что за Сашунчика готова извиниться, если действительно обидела его при всех. Но это не даёт права являться ко мне домой и устраивать допрос. Сашка смотрел в пол. Максим всё ещё пытался назвать случившееся шуткой, однако договорить ему я не позволила.

Дневник я не отдала. Прочла только несколько строк, которые сама выбрала: про школьную постановку и про то, почему трудно придумать роль для человека, не желающего слушать остальных. Ни дня рождения, ни личных записей они не услышали. Максим неожиданно сказал, что последняя фраза хорошая. Я ответила, что она не для него написана.

Потом вспомнили про фотографию. У меня был «Полароид», и я разрешила сделать обычный снимок для Сашунчика: я у книжной полки, в пижаме под закрытым халатом, коса перекинута вперёд. Прежде чем нажать, Максим спросил, так ли всё видно. Я поправила книгу, заслонявшую край полки. После нынешнего вечера даже такой простой вопрос казался редкой вежливостью.

На обороте написала: «Дорогому Сашунчику от Карины с дружеским приветом. Для рисунков». Второй снимок сделали всей компанией у окна. Я согласилась только при условии, что он останется у меня. Никакой тайны в нём не было, но распоряжаться собственным изображением хотелось самой.

Они извинились. Не хором и не особенно красиво. Сашка сказал, что переборщил. Максим пробормотал, что не думал, будто я так испугаюсь. Я объяснила: следовало думать, когда я просила прекратить. Он кивнул. Это не вернуло вечера назад и не сделало их внезапно приятными людьми.

Уходя, Сашка всё-таки взял тетрадь по геометрии — ту, ради которой будто бы приходил. Я велела вернуть завтра. Он попытался улыбнуться, но улыбка не получилась. Я закрыла дверь и долго стояла в прихожей, прислушиваясь к затихающим шагам.

Потом убрала старый телефон с полки в шкаф, выбросила из кресла смятую газетную страницу и расплела косу. На столе осталось кольцо от мокрого стакана. Я вытерла его несколько раз, хотя след исчез после первого. Очень странно: весь вечер хотелось, чтобы они ушли, а когда ушли, квартира показалась не свободной, а пустой.

Теперь записываю это и не могу подобрать хорошего конца. Сказать, что всё кончилось благополучно, было бы слишком удобно. Сказать, что я ни в чём не виновата на уроке у Сашунчика, — тоже, потому что я могла говорить с ним мягче. Но одно не превращается в другое. За свою резкость можно ответить словами. За чужую — не обязана устраивать представление в собственной комнате.

ВОЗВРАЩЕНИЕ ДИМЫ

28.10.

Сегодня чувствовала себя так, будто вчера из меня вынули всё содержимое и кое-как сложили обратно. Уроки шли своим чередом, люди спрашивали обычные вещи, а я отвечала с некоторым опозданием. Осень за окнами окончательно сделалась серой. В такой день особенно легко поверить, что дальше будет только ноябрь.

Домой пришла без всякого желания разговаривать. Думала закрыться, сделать вид, что занимаюсь, и дождаться, пока вечер закончится сам. Около пяти явились Игорь с Антоном. На кухне сразу стало шумнее. Брат загремел чашками, Антон спросил, не умерли ли мы тут все со скуки. Я ответила, что некоторые ещё подают признаки жизни.

Они заварили кофе. Игорь достал «Шеридан», долго рассматривал бутылку и принялся объяснять Антону, как красиво должны соединяться два слоя. Я налила себе кофе с молоком. Красивые слои мне сегодня были совершенно безразличны.

Разумеется, разговор зашёл о Диме. Я спросила, когда он приедет. Антон переглянулся с братом и сказал, что великий баскетболист успел найти себе новую партнёршу для выступления на институтском вечере. И будто бы мои рассказы про будущий номер уже забыты.

Я сказала, что ничего подобного он мне не обещал. Это было правдой, но прозвучало слишком быстро. Игорь засмеялся. Антон добавил, что некоторые роли очень легко переходят из рук в руки. Захотелось опрокинуть на него весь его аккуратный кофе.

Ведь я тоже сочиняла с Костиком. И с Ленкой. И вообще не обязана ждать разрешения от отсутствующего человека. Но одно дело рассуждать об этом совершенно разумно и другое — услышать, что тебя без всякого обсуждения заменили кем-то более подходящим. Особенно когда не знаешь, заменяли ли вообще или Антон просто развлекается.

Я ушла к окну. Представила, что сейчас позвонят и за дверью будет Дима. С дорожной сумкой, усталый, довольный, с тем самым выражением, которое будто заранее требует, чтобы все оценили его появление. В воображении всё получилось так отчётливо, что, когда действительно раздался звонок, я сначала не поверила.

Это был он. Я распахнула дверь, поздоровалась, даже обняла на секунду от радости встречи, как обнимают давно не виденного приятеля. Он удивился, поставил сумку и сказал, что ради такого приёма стоило уехать ещё дальше. Я отступила и велела немедленно явиться на кухню: там его как раз обсуждают.

У нас были пирожные «картошка». Дима их любит, и это обстоятельство немедленно вернуло ему расположение к человечеству. Он взял одно, потом второе, спросил, что случилось за время его отсутствия. Игорь ответил, что ничего, достойного баскетбольной славы. Я молчала.

Сначала Дима рассказывал про игры, дорогу, какой-то совершенно несправедливый свисток судьи. Антон перебивал и требовал признаться, сколько раз он сам нарушил правила. О новой партнёрше выяснилось только то, что они вместе объявляли команды. Никакого грандиозного спектакля не было. Антон довольно хмыкнул. Он именно этого и добивался: чтобы я успела построить в голове целую историю, а потом оказалась смешной.

— Тебя, похоже, надо назначить нянькой, — сказал Игорь Диме. — Смотри, как ребёнок ожил.

Я сказала, что ребёнок прекрасно слышит и умеет отвечать. Брат поднял руки. Дима не стал продолжать эту шутку, за что я была ему благодарна больше, чем следовало. Иногда достаточно не прибавить собственного слова к чужому, чтобы показаться необыкновенно добрым.

Позже Игорь с Антоном занялись своими делами. Я убрала чашки и опять забралась в комнату. Дима постучал, спросил, можно ли войти. Раньше он чаще открывал сразу. Я разрешила. Он сел на стул возле стола, а не на мою кровать, и некоторое время рассматривал тетради.

— Что у тебя произошло?

Я сказала: ничего. Он не поверил. Я повторила: всё. Получилось то самое удобное слово, которым вчера прикрывались Баркин с Полежаевым. Только мне оно ни в чём не помогло.

В конце концов я решила сделать три признания. Во-первых, я самозванка: строю из себя человека, который умеет придумывать истории, а одну сцену в собственной комнате закончить нормально не смогла. Во-вторых, предательница своего замысла: обещала себе писать, а вместо этого ловлю чужие взгляды и жду похвалы. В-третьих, просто дурочка, потому что боюсь признаться, как неприятно было вчера.

Он спросил, что значит «вчера». Я начала с Ленкиного дня рождения, хотя это был совсем другой день. Рассказала про карты, спектакль, кошку, дурацкие прозвища. Потом перешла к визиту одноклассников. Пока рассказывала, всё казалось одновременно очень длинным и до смешного маленьким: две чашки, кресло, чужой смех, телефон, который даже не умеет звонить.

Дима слушал, иногда задавал короткие вопросы. Когда я сказала, что читала им несколько выбранных строк, он нахмурился и принялся объяснять, что сначала надо решить, для кого пишешь, а потом уже устраивать чтение. Я попыталась сказать, что дело было не в литературе. Он не сразу услышал.

— Ты всё превращаешь в спектакль, — произнёс он. — Потом удивляешься, что зрители ведут себя как зрители.

Я замолчала. Он говорил ещё что-то про характер, самостоятельность и необходимость заранее ставить людей на место. Слушать это оказалось гораздо тяжелее, чем ожидала. Будто мне опять предложили исполнить правильную роль — на этот раз роль человека, которого невозможно испугать.

Я сказала, что не просила экзаменовать меня. Мне хотелось рассказать, а не получить отметку. Он возразил, что я сама назвала себя дурочкой. Я ответила: это ещё не приглашение соглашаться.

Наверное, он наконец понял, как прозвучали его слова. Отвёл глаза и перестал говорить. А я расплакалась. Не красиво, не одной слезой из угла глаза, как бывает в кино. Просто сидела, закрыв лицо ладонями, и никак не могла остановиться. От этого стало ещё обиднее: столько старалась выглядеть взрослой и справляющейся, а получилось ровно наоборот.

На секунду мелькнула страшная мысль, что хорошо бы вообще исчезнуть из всех этих разговоров. Я испугалась её сама и сказала вслух, что больше не хочу ничего выяснять сегодня. Дима сразу согласился. Подвинул воду, спросил, позвать ли Игоря. Я покачала головой, но попросила не оставлять меня пока одну.

Он извинился за резкость. Не стал уверять, что всё понял, и не придумал волшебного объяснения, после которого вчерашний вечер перестал бы существовать. Сказал только, что я не обязана развлекать людей, если они не слышат слова «нет». Почему-то эта простая фраза подействовала лучше всех его предыдущих рассуждений.

Я спросила, неужели во время игры он тоже всё время объясняет остальным, как надо было поступить после уже пропущенного мяча. Он сказал: бывает. Я ответила, что, должно быть, команда иногда мечтает оставить его одного с очень умным мячом. Он усмехнулся, но спорить не стал.

Потом достал из кармана смятую бумажку с расписанием поездки. На обороте кто-то нарисовал длинного человека с совершенно крошечной головой и подписал его именем. Я спросила, похож ли. Он сказал, что автору придётся ответить за недостаточное знание анатомии. Сам рисунок, однако, аккуратно разгладил и убрал обратно. Похоже, его тоже иногда изображают вовсе не так величественно, как ему хотелось бы.

Я сходила умыться сама. Он остался в комнате и собрал рассыпавшиеся листы, не читая. Когда вернулась, тетрадь лежала закрытой. Я специально посмотрела на неё. Дима заметил, но ничего не сказал.

Потом принёс из кухни воды и спросил, не нужен ли свет в коридоре. Я забралась под своё одеяло. Он устроился на стуле, подложив под спину диванную подушку. Сидеть так было, наверное, неудобно, но я не собиралась сегодня заботиться ещё и о чужом удобстве.

Мы некоторое время говорили о совсем неважном: о дороге, о том, почему в поездах невозможно найти нормальный чай, о его сумке, у которой опять заедает молния. Эти разговоры не требовали ни таланта, ни правильных ответов. Мне стало легче дышать. Не потому, что кто-то исправил случившееся, а потому, что больше не надо было немедленно его объяснять.

Я заснула раньше, чем он ушёл на гостевой диван. Утром стул стоял у стола, подушка была возвращена на место. На полях раскрытого учебника ничего не появилось. Хорошо всё-таки, когда человек хотя бы иногда умеет обойтись без последнего замечания.

"МУЛЕН РУЖ" НА ДОМУ, ИЛИ ПРЕДВОДИТЕЛЬНИЦА ПИРОВ

29.10.

Перед каникулами у нас была школьная дискотека. Я пошла без особенного желания. Думала, постою немного, посмотрю на знакомые лица и вернусь. Разумеется, именно при таком настроении обязательно находится человек, уверенный, что ты мечтаешь танцевать.

Мальчик из девятого класса напоминал медвежонка, которого неожиданно поставили на задние лапы и попросили соблюдать ритм. Он старался. Я это видела и поэтому не могла просто уйти. Мы двигались медленно, время от времени сталкиваясь коленями, и я старалась не смотреть вниз, чтобы не смущать его ещё сильнее.

Зато смотреть по сторонам оказалось интересно. Нинка Селезнёва танцевала с Олегом Румянцевым из параллельного класса. Да как танцевала! Они изображали целый номер: повороты, поклоны, смешные остановки, будто музыка подчинялась именно им. Олег что-то сказал, Нинка засмеялась и тут же снова попала в такт.

Я помнила её совсем другой. Мы когда-то вместе занимались музыкой. Тихая девочка с длинной косой, карими миндалевидными глазами и привычкой опускать взгляд, если преподаватель спрашивал слишком строго. Казалось, она всегда будет сидеть у инструмента аккуратнее всех и никогда не решится первой выйти в середину зала.

Теперь она решилась. И это почему-то возмутило меня гораздо больше, чем следовало. Я подумала: вот ведь, строила из себя скромницу. Потом поймала себя на этой мысли. Нинка ничего из себя не строила. Это я однажды решила, какой ей полагается быть, и теперь сердилась, что она не согласовала со мной перемену.

Мой медвежонок тоже заметил их. Попытался повторить Олегов поворот, потерял равновесие и наступил мне на ногу. Я охнула. Он перепугался, начал извиняться и предложил попробовать ещё раз. Я сказала, что моей ноге одного раза вполне достаточно. Он отпустил руку сразу, за что заслужил куда больше благодарности, чем мог предположить.

Ленка ждала у вестибюля на скамейке. Мы сели рядом и принялись обсуждать всё на свете. Она уже знала, с кем танцевала Нинка, кто с кем поссорился и кто ушёл, не дождавшись любимой песни. Иногда мне кажется, что новости сами ищут Ленку и рассказываются ей без всякого приглашения.

Я сказала, что сегодня не умею веселиться. Она ответила: значит, сегодня можно просто смотреть. Прекрасная мысль. Особенно если рядом нет человека, который через каждые две минуты выясняет, почему ты не веселишься достаточно убедительно.

Дома обнаружилась другая музыкальная программа. Игорь со своими друзьями, которым по восемнадцать — двадцать лет, пели под гитару. Песни были такие печальные, словно все присутствующие уже успели потерять по нескольку армий, друзей и несчастных любовей. Саня сидел с выражением человека, которому доверили скорбеть за всю компанию.

Я прошла на кухню, налила сока и стала слушать из дверей. В очередной песне у парня наступил конец. Что именно закончилось, выяснить было трудно, потому что певцы протянули слово необыкновенно выразительно. Я представила себе финальную титровую надпись и не выдержала — рассмеялась.

Они прервали песню. Игорь спросил, что меня так веселит. Я сказала, что бедного парня жалко, но можно же дать ему хоть один куплет без окончательной гибели. Саня объявил, что ничего я не понимаю в настоящем искусстве. После этого всё стало гораздо веселее.

Олег потянулся к моему стакану со своей бутылкой. Я отдёрнула стакан и сказала, что добавлять ничего не надо. Он принялся уговаривать попробовать. Дима, сидевший рядом, вместо того чтобы сразу остановить спор, заметил, что я опять командую всем домом. В результате я возмутилась уже обоими.

— Нашли занятие! Малолетних спаивать!

Я схватила свой стакан и плеснула соком в Димину сторону. Попала на волосы и плечо. Получилось глупо и липко. Он вскочил, остальные захохотали, а я сама не знала, продолжать сердиться или тоже смеяться. Олег убрал бутылку. Дима пошёл вытираться, обещая представить мне счёт за причёску.

После этого печальных песен уже не получилось. Саня перебрался к пианино. Я потребовала что-нибудь такое, под что можно двигаться, не изображая траурную процессию. Он заиграл, я начала показывать, как должен выглядеть настоящий домашний праздник. На мне была длинная рубашка поверх закрытой домашней одежды. Я накинула на плечи яркий платок, объявив его сценическим костюмом.

Сначала танцевала на полу. Потом, увлёкшись, забралась на устойчивый край стола, хотя стол совершенно не предназначен для подобного искусства. Игорь велел немедленно слезть. Я ответила, что сейчас как раз самый важный момент. Дима подошёл сбоку, чтобы я хотя бы не свалилась, и потребовал убрать стаканы.

Я попробовала изобразить канкан. Одна туфля слетела и отправилась в публику. Олег едва успел поймать её. Саня сбился от смеха, потом начал мелодию «Эммануэль», как будто переход от одной музыки к другой мог сам по себе придать происходящему изысканность. Я поклонилась с таким видом, будто всё именно так и было задумано.

— Бис! — закричал кто-то.

— Никакого биса, — сказал Игорь. — Спустите уже эту предводительницу пиров.

Я всё-таки сама слезла, опираясь на предложенную руку. Мой номер исчерпывался музыкой, платком и чрезвычайно самоуверенным поклоном. Но хотелось ещё немного удержать общее внимание. Я принялась изображать конферансье, объявляющего самого печального гитариста вечера.

Саня вышел на поклон с гитарой, как с боевым знаменем. Олег протянул ему пойманную туфлю вместо награды. Даже Игорь смеялся. Я смотрела на них и думала, что сейчас наконец получилось: никто не спорит, никто не требует объяснений, все понимают шутку одинаково.

Потом силы кончились сразу, без всякого красивого предупреждения. Я села, голова закружилась, а смех почему-то перешёл в слёзы. Очень неприятный переход: ещё секунду назад ты управляешь представлением, а теперь не можешь справиться с собственным голосом.

Музыку выключили. Дима спросил, не упала ли я, не ударилась ли. Я покачала головой. Просто переутомилась и слишком долго делала вид, что сегодня полна веселья. Игорь принёс воды. Никто больше не требовал ни канкана, ни объяснений.

Я ушла в свою комнату, закрыла дверь, переоделась сама. Дима спросил с той стороны, можно ли принести подушку, которую я опять утащила на общий диван. Я разрешила. Он положил её на кровать, задержался у стула, потом сказал, что посидит немного, если мне так спокойнее.

Я легла под одеяло. За дверью уже разговаривали негромко. Никакого «Мулен Руж» из нашей квартиры, конечно, не получилось. Зато туфля нашлась, стаканы остались целы, а песня про конец в этот вечер больше не прозвучала.

"А ПОУТРУ ОНИ ПРОСНУЛИСЬ..."

Утром очень хотелось пить. Голова была тяжёлая, горло пересохло, и мысль о вчерашнем танце на столе не доставляла ни малейшего удовольствия. Я полежала, прислушалась к квартире и решила, что вставать придётся: никакая вода сама сюда не придёт.

На кухне обнаружился Игорь. Я попросила солёный огурец. Он посмотрел на меня так, будто я потребовала немедленно исполнить государственный гимн.

— С утра? После твоих вчерашних пиршеств?

— Именно. У нас есть?

Он принялся объяснять, что сначала надо нормально позавтракать. Я ответила, что вопрос был не о правильном устройстве жизни, а об огурцах. Мы моментально поссорились из-за этого различия.

Появился Саня и сказал, что тоже не отказался бы. Следом Олег поддержал предложение. Брат окончательно убедился, что окружающий мир потерял остатки разумности. Но трёхлитровая банка от бабушки всё-таки нашлась. Мы поставили её на стол с таким уважением, какого вчера не удостоились ни торт, ни гитара.

Крышка не поддавалась. Каждый успел высказать своё мнение о том, кто закручивал и зачем старался настолько добросовестно. Когда наконец открыли, Саня объявил, что самая важная часть утра завершена. Я съела огурец, запила водой и почувствовала себя гораздо ближе к живым людям.

Игорь продолжал ворчать. Я сказала, что при таком приёме скоро начну завтракать в другом месте. Он ответил, что будет чрезвычайно рад, если это место научит меня мыть за собой чашку. Я вымыла чашку нарочито тщательно, чтобы он не смог использовать её как последнее доказательство.

Дима спал на гостевом диване. У него была своя подушка и отдельное одеяло. Я заглянула из коридора, собираясь забрать забытый на стуле платок, и услышала, как он что-то бормочет.

Во сне он спорил о мяче. Требовал передать вправо, потом возмущался, что кто-то опять вышел за линию. Я постояла, прислушиваясь, и решила, что великий чемпион продолжает работать даже без всякой публики. Прямо-таки образец трудолюбия.

На тумбочке стоял пустой стакан. Я взяла ложку, тихонько звякнула по стеклу и торжественно объявила окончание тайма. Он дёрнулся, открыл глаза и несколько секунд пытался понять, где судья и почему она в домашней рубашке.

— Ты что делаешь?

— Спасаю команду от переутомления.

Он закрыл лицо ладонью. Я хотела повторить сигнал, но он попросил не звенеть. Я положила ложку. В отличие от некоторых людей, я способна услышать просьбу с первого раза. Во всяком случае, иногда.

— Ты злодейка, — пробормотал он.

— Запишу. Это лучше вчерашней предводительницы пиров.

Я забрала платок и ушла. Через несколько минут он пришёл на кухню, увидел банку и спросил, не осталось ли ещё огурцов. Игорь посмотрел на нас всех, покачал головой и молча придвинул ему тарелку. Кажется, борьбу за правильное утро он окончательно прекратил.

До обеда никто не совершил ничего выдающегося. Убрали стол, нашли под ним вторую туфлю, сложили кассеты и долго искали пробку от бутылки, которой пользовались взрослые. Я смотрела на обычную комнату и с трудом верила, что вчера она казалась настоящей сценой. Сегодня стол снова был столом. Наверное, это иногда даже полезно.

Когда хочешь, как лучше...

Родители вернулись и вскоре отправились в гости. Я осталась дома с физикой. Она никак не желала решаться сама, хотя я предоставила ей для этого достаточно времени. На кухне сидели Игорь, Антон и Дима. Сначала я старалась не слушать, потом поняла, что они говорят слишком тихо, а значит, происходит что-нибудь интересное.

Я пришла за водой. Они замолчали. Это было ошибкой: до той минуты я ещё могла сделать вид, будто меня занимает собственная задача. Теперь пришлось остаться и выяснять. После нескольких бесполезных замечаний о моей любознательности Игорь рассказал, что у Тимохи неприятности.

Тимоха дружит с Ларисой. Её брат Рома учится в пищевом колледже неподалёку от их института. Между двумя учебными заведениями существует давнее соревнование, которое время от времени забывает, что оно соревнование, и превращается в желание кому-нибудь набить лицо. Рома с приятелями решили, что именно Тимоха представляет собой наиболее удобный случай.

По их разговорам выходило, будто Лариса сама виновата почти во всём: дала повод, не так ответила, не там оказалась. Я спросила, что именно она сделала. Оказалось, встречалась с человеком, который не понравился брату. Не самое подробное обвинение, зато очень удобное.

Рома был пьян. Его приятели тоже не отличались ясностью мысли. Они принялись выяснять отношения с Тимохой. Лариса вмешалась, увела его и теперь сидит у него дома, плачет и возвращаться не хочет. Родители её в отъезде, занимаются своими делами, а брат уверен, что вправе распоряжаться всей квартирой вместе с людьми.

Игорь пересказывал это сердито. Антон вставлял подробности. Дима пытался понять, кто кому успел позвонить. Я слушала и думала, что Лариса здесь, вероятно, всего лишь удобный повод для давно назревшей мужской глупости. Если бы её не было, нашлась бы другая причина.

— Вы к ней собираетесь? — спросила я.

— К Тимохе, — поправил Игорь.

— Ну конечно. Самое важное сейчас — оставить девушку одну и поговорить о том, какой у неё брат.

Он велел мне идти делать физику. Я ответила, что физика всё равно пока никого не утешила, а я, возможно, сумею. Антон неожиданно поддержал. Сказал, что Ларисе действительно лучше поговорить с девчонкой, чем слушать, как они по очереди обещают разобраться с Ромой.

Дима тоже согласился. Игорь остался в меньшинстве и от этого сделался ещё недовольнее. Но запретить мне ехать, не объяснив толком почему, оказалось трудно. Я быстро переоделась, сунула в карман носовой платок, потом ещё один. Вид очень подготовленного человека иногда полезнее настоящей подготовки.

Физику оставила раскрытой на столе. Пусть подумает над своим поведением, пока меня нет. Игорь заметил, что утром я опять буду торопиться. Я ответила, что тогда утром и обсудим. Иногда удобно пользоваться тем же способом рассуждать, который взрослые применяют к тебе.

Поехали на Диминой «восьмёрке». Ночная Москва за окнами была гораздо красивее дневной. Днём видишь грязь, очереди машин и людей, которым некогда. Вечером из этого остаются огни, отражения и отдельные лица в освещённых окнах. Возникает совершенно нелепое ощущение, будто все неприятности происходят где-то внутри домов, а дорога к ним отношения не имеет.

Пока ехали, я успела придумать несколько совершенно бесполезных вариантов знакомства. Можно войти очень уверенно, будто меня действительно послали спасать положение. Можно сесть тихо и ждать, пока она сама заговорит. Можно начать с какой-нибудь смешной подробности. Все три варианта выглядели одинаково ненадёжно, потому что я не знала, умеет ли Лариса сейчас смеяться и захочет ли вообще разговаривать с незнакомой школьницей.

Я спросила Диму, что она любит. Он ответил, что не знает. Игорь сказал, что это сейчас не имеет значения. Я возразила: если человек любит тишину, а к нему приезжает целая компания объяснять жизнь, значение очень даже имеется. Антон поддержал меня и предложил всем оставаться на кухне, пока мы не позовём.

Мне понравилось, что хоть какое-то решение оказалось за мной. Тут же захотелось принять ещё несколько. Я уточнила, кто именно видел драку, кто говорил с Ромой и почему все уверены, что он будет продолжать. На третий вопрос брат не ответил. Дима сказал, что сегодня Рома уже позвонил несколько раз. Тогда я замолчала: в чужом рассказе всегда остаётся место, куда не добраться дополнительными расспросами.

Возле дома я задержалась, чтобы посмотреть вверх. В нескольких окнах горел свет. Невозможно было угадать, в каком из них сидит Лариса. Такая обычная вещь: едешь через половину города к чужой беде, а с улицы у неё нет никакой особенной приметы. Просто ещё один освещённый прямоугольник.

У Сокола остановились возле сталинского дома. В подъезде пахло старой краской и чем-то домашним. Лифт был за сеткой, такой, что сразу хочется проверить, не застрянет ли между этажами. Мы поднялись на пятый. Я смотрела сквозь сетку на проплывающие площадки и старалась не думать, что именно скажу незнакомой девушке.

Коридор в квартире шёл буквой «Г». Когда-то здесь была трёхкомнатная коммуналка, и это чувствовалось даже по расположению дверей. Тимоха встретил нас сразу. Брюнет, круглое лицо, карие глаза, усталый взгляд человека, которому хочется немедленно получить готовое решение. Он посмотрел на меня с удивлением, потом на Диму.

Дима сказал, что я приехала поговорить с Ларисой. Тимоха кивнул и указал на комнату старшей сестры. Сестра замужем, сейчас её не было. Лариса сидела там, забравшись с ногами на диван, и держала в руках платок, давно переставший выполнять свою первоначальную функцию.

Она напоминала Ленку: светлые волосы, зелёно-голубые глаза, ямочки на щеках, которые сейчас почти не были видны. Старше меня на два года, а плакала так, что вся разница в возрасте показалась условностью. Я села рядом, представилась и предложила чистый платок. Она взяла, поблагодарила и тут же снова расплакалась.

Сначала я просто слушала. Рома не впервые говорил с ней так, будто она обязана отчитываться за каждый шаг. Сегодня он решил при приятелях показать, насколько серьёзно относится к собственной власти. Тимофей попытался возразить, стало хуже. Она боялась не только за него, но и за то, что дома всё продолжится.

Я сказала несколько самых обычных вещей. Что сейчас она здесь, что торопиться некуда, что не обязательно немедленно отвечать на каждый звонок. Она постепенно успокоилась. От этого у меня появилось опасное ощущение, будто я действительно знаю, как исправлять чужую жизнь. Очень приятное ощущение, особенно когда с собственной не всё получается.

На столике возле дивана лежал раскрытый журнал. Лариса, видимо, пыталась читать одну и ту же страницу. Я посмотрела на картинку и заметила, что в подобных журналах люди всегда улыбаются именно тогда, когда им нечего сказать. Она вдруг коротко засмеялась, потом испугалась собственного смеха и снова вытерла глаза.

Мы убрали журнал. Я спросила, не хочет ли она чаю. Она ответила, что уже выпила слишком много и всё равно не согрелась. Тогда я принесла плед, который лежал на спинке кресла. Она завернулась, опустила ноги на пол и стала выглядеть меньше похожей на человека, которого застали врасплох.

Я заговорила с ней так, как иногда разговариваю с Ленкой после особенно неудачного дня: не торопясь, немного насмешливо, будто мы вдвоём понимаем что-то недоступное шумной компании за дверью. Этот способ подействовал. Очень скоро она уже рассказывала не только о сегодняшней ссоре, но и о том, как брат привык перебивать её ещё до конца фразы.

Я поймала себя на странном удовольствии. Она старше, красивее, её привезли сюда после настоящей взрослой истории, а успокаиваю её я. Мне даже захотелось поправить ей волосы, как делают заботливые матери в кино. Я остановилась и вместо этого подала упавший платок. Не всякий красивый жест бывает нужен тому, кому его собираются подарить.

Тимоха заглянул в дверь. Лариса выпрямилась и сказала, что всё нормально. Он кивнул, но не ушёл сразу. Я попросила дать нам ещё немного времени. Он послушался. Лариса посмотрела на меня с удивлением, будто я проделала сложный фокус. На самом деле я просто произнесла просьбу, которую ей самой было неловко произнести.

Мы услышали, как на кухне зашумел чайник. Там тоже старались быть полезными и не знали как. Я подумала, что сейчас каждый из нас по-своему ждёт указаний. Мне это нравилось. Лучше признаться хотя бы дневнику: я не только жалела Ларису, но и наслаждалась собственной важностью. Иначе, наверное, не стала бы потом говорить на балконе так много.

Мы вышли на балкон. Над домами были звёзды, редкие, но всё-таки настоящие. Лариса спросила, как мне удаётся говорить так уверенно. Я ответила, что не всегда удаётся. Это было единственное по-настоящему осторожное замечание за весь наш разговор. Дальше я почему-то решила, что требуется сказать ещё что-нибудь красивое.

Вспомнила Маленького Принца, его планету и розу. Сказала, что у каждого должна быть своя маленькая планета, где не нужно бесконечно оправдываться за то, кого любишь. Лариса слушала очень внимательно. Я увидела это и продолжила, хотя стоило бы вовремя остановиться.

Получилась целая сказка о планете Любви, куда нельзя попасть силой, о людях, которые находят друг друга среди множества чужих голосов, о Ромео и Джульетте, которым все почему-то мешали, вместо того чтобы заняться собственными делами. Я говорила так, словно достаточно произнести правильные слова и земные обстоятельства немедленно отступят.

Лариса улыбнулась. Ямочки наконец появились. Она сказала, что со мной совсем не страшно. Мне стало и приятно, и неловко. Я ведь только приехала, ни Рому, ни их семью не знала и не имела никакого права обещать безопасность одним своим присутствием.

Из комнаты позвали к телефону. Это был Рома. Сначала трубку держал Тимоха, потом Лариса услышала голос и решительно подошла сама. Я осталась возле двери. Остальные притихли, хотя притворялись, что продолжают обсуждать машину.

Лариса сказала, что домой сейчас не вернётся. Потом повысила голос. Что любит Тимофея, что сама решит, с кем встречаться, что перестанет разговаривать, если брат будет кричать. В этом месте я была с ней совершенно согласна. Но следом она объявила, что рядом с ней Карина и теперь всё будет по-другому.

Я едва не уронила стакан, который зачем-то держала в руках. Для Ромы моё имя, наверное, не значило ничего. Для неё в эту минуту оно означало целую армию. Очень страшно неожиданно обнаружить, что тебя записали в защитники планеты, которую ты только что придумала на балконе.

Она положила трубку и посмотрела на меня с благодарностью. Я поняла, что перестаралась. Вместо простого разговора получила героическую историю, где ей теперь полагается не уступать ни в чём, а мне — стоять рядом и обеспечивать благополучный финал. Тимоха выглядел одновременно счастливым и перепуганным.

Я попросила Ларису снова поговорить со мной отдельно. Сказала, что красивые слова не избавляют от необходимости решить, где она сегодня будет ночевать и как завтра разговаривать с братом. Она спросила, неужели я советую сдаться. Пришлось объяснять, что возвращение домой и согласие с чужими приказами — разные вещи. Только объяснять это следовало раньше, а не после объявления независимости по телефону.

Ей хотелось забрать свои вещи и выспаться в собственной комнате. Но идти одной она боялась. Мы договорились, что никто не повезёт её без согласия и что сначала Рома должен успокоиться. Я вышла к мальчикам и сказала, что вместо новой драки неплохо бы добиться нормального разговора. Игорь проворчал, что наконец-то услышал что-то разумное. Я сдержалась и не напомнила ему, чьи именно советы до этого сводились к ответной силе.

Роме позвонили ещё раз. На этот раз говорил Антон. Долго, негромко, без торжественных обещаний. Он объяснил, что Лариса не одна и что её не оставят у подъезда, если брат опять начнёт угрожать. Потом передал трубку ей. Я не слушала каждое слово. Было достаточно того, что она сама отвечала и сама закончила разговор.

Она решила ехать. Смотрела на Тимофея виновато, хотя он не имел права требовать от неё остаться ради доказательства любви. Я заметила, что снова начинаю подбирать за всех правильные слова, и замолчала. Пусть хотя бы часть решений люди произносят без моего участия.

Пока собирались, Тимоха всё время ходил за мной. В коридоре спросил, зачем я сначала её обнадёжила, а теперь отправляю обратно. Я ответила, что не отправляю: она выбирает сама. Он сказал, что после моих речей ожидал другого результата. От этой фразы мне стало неприятно. Будто утешение было заказанной работой, которую я выполнила не по образцу.

В лифте он взял меня за руку и попросил ещё как-нибудь на неё повлиять. Я высвободилась и сказала, что не стану решать за Ларису. Он не удерживал дальше, но обиделся. За сеткой проплывали этажи. Мне вдруг страшно захотелось оказаться уже внизу и перестать отвечать за чужие надежды.

Нас набралось шестеро. В «восьмёрке» стало тесно ещё до того, как закрылись двери. Лариса села вперёд, чтобы показывать дорогу. Мы сзади распределились кое-как и несколько раз спорили, чей локоть упирается кому в бок. На таком расстоянии даже молчать по отдельности трудно: чужое настроение буквально сидит рядом.

Лариса указывала повороты. Иногда Дима переспрашивал, она повторяла уже увереннее. Я смотрела на её затылок и думала, не предала ли собственную сказку. На балконе всё было просто: любовь, планета, свобода. В машине появились адрес, ключи, завтрашний день и брат, который никуда не исчез от моей красивой речи.

Мне хотелось снова что-нибудь сказать, вернуть себе прежнюю уверенность. Но любое новое утешение показалось бы продолжением старого представления. Я уткнулась взглядом в окно. Тимоха сидел молча и время от времени тяжело вздыхал. Игорь спрашивал Диму о дороге, будто это и было единственным вопросом, который сейчас можно решить.

Рома ждал возле остановки недалеко от дома. На этот раз он был один. Антон вышел первым, поговорил с ним, потом Лариса открыла дверь. Я тоже выбралась и спросила, всё ли остаётся так, как договорились. Она кивнула. Сказала, что завтра позвонит сама. Я протянула ей оставшийся чистый платок и только потом сообразила, что уже отдала ей один раньше.

Она улыбнулась, убрала второй в карман и обняла меня по-дружески на прощание. Никакой победительницей я себя не чувствовала. Просто стояла на холоде и смотрела, как они отходят. Рома что-то сказал, она ответила. По их спинам невозможно было понять, начнётся ли дома обычный разговор или новый спор. Мы не могли знать продолжения заранее.

Тимофей не пошёл за ней. Он постоял у машины, потом вернулся на заднее сиденье. Я села вперёд. Дима спросил, замёрзла ли. Я сказала: немного. Он повернул обогрев, и от этой маленькой понятной заботы стало легче, чем от всей моей планеты Любви.

Антон принялся рассказывать какую-то историю о том, как однажды сам заблудился в соседнем районе. Игорь перебивал, уверяя, что район был совсем другой, а виноват был сам рассказчик. Я слушала вполуха. Москва снова светилась за окнами, словно ничего особенного не произошло.

По дороге мне подумалось, что я слишком люблю быть человеком, к которому обращаются за ответом. В эту роль легко войти: говоришь уверенно, тебя слушают, благодарят. А потом обнаруживается, что ответ должен выдержать не только красивый балконный свет, но и обычный подъезд с человеком, который ждёт у двери.

Я не записываю это для того, чтобы немедленно сделаться благоразумной. Завтра наверняка опять полезу советовать. Просто сегодня запомню, как выглядел Тимоха в лифте и как Лариса сама сказала, что поедет. Эти две вещи не обязаны складываться в один удобный вывод. Иногда история остаётся без него, сколько ни старайся придумать хорошую последнюю фразу.

* * *

Дома мигал автоответчик. Родители сообщили, что машина сломалась и они останутся ночевать у друзей. Игорь прослушал запись дважды, словно во второй раз могло появиться распоряжение немедленно вернуться к нам. Но голос остался прежним, а вместе с ним осталось и неожиданное продолжение вечера.

Антон, Дима и Тимоха задержались. Я хотела уйти в комнату, посмотреть на несделанную физику и лечь. Вместо этого снова оказалась на кухне. Игорь достал «Камю». Себе я налила сок. Взрослые обсуждали поездку, стараясь говорить о дороге, а не о том, как всё вышло.

Я съела печенье. Потом ещё одно. На третьем заметила, что Тимоха смотрит в стол с совершенно неподвижным лицом. На четвёртом стало неловко за собственный аппетит. Пятое всё равно съела. Не знаю, почему чужое несчастье должно отменять печенье, но в подобных обстоятельствах даже простая еда начинает казаться объяснением твоего характера.

Дима позвал меня в сторону. Сказал, что Тимохе теперь совсем плохо и надо бы помочь. Я ответила, что весь вечер только этим и занимаюсь. Он заметил: сначала я обнадёжила их обоих своими речами, а теперь не могу просто уйти спать, будто меня ничего не касается.

Мне захотелось возразить. Но часть его слов совпала с тем, что я сама думала в машине. Совпадение оказалось очень удобным для него и совершенно неудобным для меня. Я спросила, что именно он предлагает. Дима посмотрел на Тимоху и сказал: придумать, как завтра поговорить с Ларисой без новой сцены.

Тимоха сразу оживился. Сказал, что без меня у него ничего не получится. Я ответила, что он ведь разговаривал с ней и до сегодняшнего дня. Он замялся, потом начал объяснять, что теперь всё иначе. В его голосе было столько надежды, что отказаться оказалось труднее, чем согласиться ещё на полчаса.

Мы пошли в мою комнату. Я освободила стол от физики. Дима сел на стул, Тимоха устроился возле края дивана, я взяла ручку. На листе написала: «Что я хочу сказать». Получилось слишком похоже на школьное сочинение, но другого начала никто не предложил.

Тимоха произнёс первую фразу: без неё ему незачем никуда возвращаться. Я зачеркнула её сразу. Не потому, что не верила его чувствам, а потому, что Ларисе и без того сегодня хватило людей, которые объявляют её ответственной за собственное состояние. Он обиделся. Дима сказал, что я слишком резко критикую.

Пришлось начать снова. На этот раз я попросила рассказать, чего он хочет от завтрашнего разговора. Выяснилось: чтобы она не думала, будто он сдался Роме. Ещё — чтобы не решила, что сама виновата. И чтобы позвонила. Последнее прозвучало тише всего и было, наверное, самым простым.

Я предложила написать именно это: «Позвони, когда сможешь. Я хочу услышать, как ты». Тимоха посмотрел на строку с недоверием. Ему казалось, что такое сообщение недостаточно большое для случившегося. Дима согласился, что надо добавить что-нибудь посерьёзнее. Через десять минут у нас опять получилась речь, которую нельзя произнести, не запутавшись на середине.

Мы стали пробовать вслух. Я изображала собеседника у телефона. Тимоха говорил, сбивался, начинал сначала. Дима перебивал, советовал другой тон, другую паузу, другое слово. Очень скоро я поняла, что из помощницы превратилась в удобный прибор для бесконечной проверки чужих реплик.

Мы даже расставили на столе предметы, чтобы меньше путаться. Стакан обозначал телефон, закрытый учебник — дверь, за которую нельзя идти без приглашения. Тимоха должен был сказать свою фразу, не переставляя ни то ни другое. Условность казалась смешной, но он всё время машинально двигал учебник к себе. Я возвращала его на прежнее место.

Один раз предложила поменяться: пусть он отвечает за Ларису, а я попробую произнести его длинную речь. Уже на второй фразе он перебил меня, сказав, что она так слушать не станет. Я спросила, зачем тогда оставлять речь такой длинной. Он почесал затылок и впервые сам взялся вычёркивать.

Дима решил, что теперь работа пошла. Сдвинул лампу, освободил место для следующего листа и попросил ещё раз начать с самого начала. Я посмотрела на часы. Стрелки двигались, хотя в комнате всё время повторялась одна и та же минута: звонок, пауза, первая фраза. Казалось, можно состариться, так и не добравшись до ответа.

Тимоха никак не мог отказаться от слов «после всего, что я сделал». Я спросила, что он хочет получить взамен перечисленного. Он возмутился, что ничего не требует. Тогда я предложила убрать перечисление. Возмущаться оказалось легче, чем убрать. Дима сначала поддержал его, потом сам услышал фразу со стороны и велел зачеркнуть.

Я поймала себя на желании объявить эту маленькую победу окончательной и уйти. Но стоило подняться, как оба посмотрели с такой надеждой, будто я покидала не собственный стол, а тонущий корабль. Пришлось снова сесть. На этот раз я не стала изображать, что делаю это охотно.

Я сказала, что устала и хочу закончить. Дима ответил: ещё один раз, сейчас почти получилось. Тимоха попросил не бросать на самом важном месте. Я согласилась ещё раз, хотя уже злилась. Это был мой собственный выбор, но сделанный не от радости. Лучше записать точно, чем потом объявлять себя необыкновенно самоотверженной.

Листы начали разлетаться по комнате. Чтобы не перепутать удачные и забракованные варианты, я складывала их в две стопки. Дима нашёл лежавший возле сумки ремень и предложил стянуть им готовую пачку, иначе мы всё потеряем. Получился внушительный свёрток, совершенно не соответствующий одной будущей телефонной беседе.

Я сказала, что теперь у Тимохи есть архив государственного значения. Он впервые за вечер слабо улыбнулся. Мы перевязали бумагу, но дальше работа не пошла легче. Дима придумал упражнение: каждый по очереди говорит одну и ту же мысль своими словами, а остальные выбирают, что звучит естественнее. Мне пришлось повторять раньше всех.

Очень скоро от естественности не осталось ничего. Я говорила чужие фразы, смотрела на знакомую лампу и думала, что ещё утром хотела провести тихий день. Тимоха слушал с таким вниманием, словно от удачной перестановки слов действительно зависела вся его жизнь. Дима, наоборот, всё больше увлекался самой возможностью руководить.

— Теперь короче, — говорил он. — А теперь без этой паузы. Нет, так слишком холодно.

Я положила ручку. Сказала, что больше не буду. Он начал объяснять, что обижаюсь зря. Я повторила: не обижаюсь, заканчиваю. После этого в комнате наконец стало тихо. Тимоха отодвинул листы. Дима посмотрел на меня, потом на стол, словно только сейчас заметил, сколько их накопилось.

Мы посидели молча. Я не чувствовала себя ни победительницей, ни спасительницей. Просто очень хотелось воды и чтобы никто несколько минут не ожидал от меня нового решения. Тимоха сам принёс стакан. Спросил, можно ли взять короткую записку, ту самую, которую вначале счёл недостаточно серьёзной. Я кивнула.

На пальцах остались чернильные пятна. На столике стоял тюбик крема; я машинально взяла его, потом отложила, решив сначала помыть руки. За этот вечер мы успели придать столько значения любой мелочи, что обычное мытьё рук показалось самым понятным занятием из всех.

Дима вспомнил про «Полароид». Он хотел сфотографировать нашу бумажную гору, прежде чем я выброшу её утром. Я разрешила снять стол, но попросила не фотографировать меня без предупреждения. Он согласился. Первый снимок получился: перевязанные листы, ручка, стакан, угол учебника.

Второй сделали уже с нами у стола. Все в обычной одежде, усталые, с совершенно не праздничными лицами. Прежде чем нажать, Дима спросил, согласна ли я. Я сказала: да, только этот снимок останется здесь. Тимоха предложил поставить фотографию рядом с короткой запиской и назвать всё вместе «Подготовка одного звонка». По-моему, название было вполне точным.

Мне стало смешно, но ненадолго. Как только смех кончился, опять навалилась усталость. Я откинулась на спинку стула и закрыла глаза. Тимоха сказал, что я очень ему помогла. Я ответила, что это выяснится завтра и что позвонить он должен сам. Никаких суфлёров у телефона не будет.

Дима попытался возразить, что я слишком торжественно ставлю условия. Я открыла глаза и посмотрела на него. Он поднял руки и замолчал. Иногда ему требуется гораздо больше времени, чем остальным, чтобы заметить конец представления. Особенно если он сам оказался режиссёром.

В дверь постучал Игорь. Сказал, что пора потише, люди спать хотят и мне тоже не мешало бы. Я ответила, что как раз собираюсь. Он посмотрел на заваленный бумагами стол и спросил, нельзя ли было решить вопрос на одном листе. Я показала короткую записку. Он хмыкнул: «Ну вот». Очень удобно появиться в самом конце и сразу понять главное.

Тимоха собрал свои вещи. Антон уже устраивался в общей комнате. Для гостей нашлись диван, раскладное место и запасные одеяла. Дима перенёс туда свою подушку. Я попросила освободить проход к ванной и осталась в комнате одна, пока они разбирали, кто где ляжет.

Встала слишком быстро, качнулась и ухватилась за стол. Дима, ещё не успевший выйти, предложил руку. Я опёрлась на неё только до двери. Дальше пошла сама, закрылась в ванной, умылась и долго держала ладони под прохладной водой, пока с пальцев не сошли чернила. Никому не требовалось помогать мне с этим.

Когда вернулась, свет в комнате был приглушён, а тетради сложены ровнее. На столе лежали два снимка. Я посмотрела на них и убрала в ящик. Выбрасывать пока не хотелось, разглядывать — тоже. Бывают вещи, которым сначала нужно перестать быть сегодняшними.

Легла в собственную кровать. За стеной ещё кто-то шептался, потом послышался скрип дивана, и квартира постепенно затихла. Я думала, что завтра всё равно придётся делать физику. Что Лариса, возможно, позвонит. Что я опять стану уверять кого-нибудь, будто знаю выход, а потом буду долго разбираться, куда сама привела людей.

Перед сном вдруг представилась совершенно нелепая картинка: Лариса танцует ча-ча-ча на учительском столе, а весь наш класс хлопает ей в ладоши. Она смеётся, никого не боится, и никто не требует объяснить, почему она там оказалась. Я хотела придумать продолжение, но не успела. Наконец-то уснула раньше, чем история потребовала ещё одной моей реплики.