Пончик
Во время учёбы в институте моя личная жизнь приобрела неимоверные масштабы. Подруг, случайных знакомств, романов было столько, что я перестал считать. Не сказать, что Казанова, просто очень любил так о себе думать. Все мы уже были взрослыми студентами, и общежитие казалось отдельным миром, где каждый день можно начать новую историю. Хочу рассказать об одной девушке, с которой немного крутил любовь. Эпизод вроде незначительный, но запомнился надолго. Только всё по порядку.
Её звали Ирина. Училась на соседнем потоке, жила в общежитии. Девушка пухленькая: мягкие щёки с ямочками, округлые плечи, ладные руки. В общем — пончик. Я так назвал про себя и потом долго не мог отделаться от прозвища, хотя вслух старался не употреблять. Обхаживал вниманием, искал повод встретиться. Она общению радовалась, но мои выводы о том, будто просто ждёт решительного шага, ничем не подтверждала. Пару раз целовались. После каждого раза Ира становилась сдержаннее, а я принимал это за загадочность. Сейчас понимаю: очень удобно считать другого человека загадкой, когда не хочется услышать простой ответ.
Как-то отмечали чей-то день рождения в общаге. Я вышел покурить и увидел Иру, заходившую в комнату. Решил продолжить ухаживания. Постучался, получил разрешение. Она сидела на кровати в клетчатом фланелевом халате, смотрела внимательно. Я был пьян, речь путалась, зато уверенности хватало. Поговорили немного, потом Ира сказала, что ложится и хотела бы остаться одна. Я стал уговаривать оставить меня на свободной кровати: соседки нет, домой через весь город, транспорт скоро закончится. Она долго колебалась, наконец согласилась, взяв обещание не приставать. Я радостно пообещал. В тот момент считал главным добиться разрешения остаться и почти не думал, насколько серьёзно она относится ко второй части разговора. Из коридора несколько раз звали обратно на праздник. Я отвечал, что сейчас приду, хотя уже не собирался возвращаться. Ира слышала и спросила, не потеряют ли меня. Я уверял, что там достаточно народа, отсутствие одного не заметят. Она покачала головой: наутро всё равно будут выяснять. Меня такая перспектива скорее веселила. Уже представлял, как отшучусь, не раскрывая ничего определённого. Сам себе казался человеком, который предусмотрел все последствия. Ира предложила хотя бы забрать куртку сейчас, пока комнату не закрыли. Пришлось выйти, пройти мимо знакомых и объяснять, почему мне понадобилась одежда посреди тёплого вечера. Вернулся с курткой и удивительным ощущением, будто уже совершил что-то значительное.
Ира погасила верхний свет, заперла дверь, взяла ночные вещи и вышла ненадолго переодеться. Я устроился на соседней кровати, сложил рубашку кое-как, потом зачем-то переложил аккуратнее: хотелось выглядеть человеком, который умеет вести себя в чужой комнате. Когда она вернулась, уже лежал под одеялом с совершенно невинным видом. Ира села на край своей кровати и спросила, точно ли мне ничего не нужно. Я ответил, что теперь всё замечательно. Она не стала уточнять, что означает «теперь».
Я завёл разговор об отношениях. Сначала Ира отвечала коротко, потом оживилась: спорили о любви, о ревности, о том, кто кому обязан звонить первым. Мне показалось, что сумел увлечь. Встал, подошёл ближе и сел на край её кровати. Решил, что пьяному позволят немного больше обычного. Если прогонят, сошлюсь на неудачную шутку. Даже заранее приготовил подходящую улыбку.
— Ты чего? Уходи, — сказала Ира, отодвигаясь. Говорила тихо, но совершенно ясно. Я всё равно попытался сделать вид, что не понял серьёзности.
— Мне одному холодно. Можно хотя бы здесь посидеть? Мы ведь разговариваем. Я ничего такого не делаю, — ответил с обиженной интонацией.
— Нельзя. Уходи на свою кровать. Ты обещал. Я не хочу опять объяснять одно и то же. Не заставляй меня жалеть, что пустила.
— Ну пожалуйста, — начал я и потянулся к её ладони. Ира убрала руку. Я посидел ещё секунду, потом всё-таки встал. На соседнюю кровать возвращался демонстративно медленно.
— У меня есть парень. Я его люблю, и мы собираемся пожениться. Я тебе уже говорила, ты каждый раз слушаешь так, будто это шутка.
— Я рад за вас, — сказал я. Вышло не особенно убедительно. Ира посмотрела поверх одеяла и ничего не ответила.
Ещё некоторое время разговаривали, только теперь между кроватями словно выросло расстояние. Я пытался вернуть прежнюю лёгкость. Рассказывал про день рождения, про смешную ошибку на семинаре, про то, как чуть не перепутал комнаты в коридоре. Ира иногда улыбалась. Каждую улыбку я тут же принимал за приглашение забыть предыдущие слова. Однако с места больше не вставал. Она заметила это и немного успокоилась. В какой-то момент сказала, что со мной бывает хорошо, пока я не начинаю спорить с чужим отказом. Я хотел возразить, что вовсе не спорю. Потом посмотрел, где только что сидел, и промолчал.
— Может, вообще не надо было тебя оставлять, — прошептала она. — Я же понимаю, о чём ты думаешь. И сама потом буду разбираться со всем этим.
— Если просто спим в одной комнате, ничего не случится, — ответил я. Очень хотелось прозвучать разумно. Ира кивнула и выключила маленькую лампу.
— Вот именно. Просто спим. А утром я тебя разбужу, и спокойно поедешь домой. Договорились? На этот раз без дополнительных условий.
Мы замолчали. За стеной продолжался праздник: кто-то пел, кто-то громко искал пропавшую ложку. Я лежал, прислушивался и никак не мог уснуть. Ира тоже не спала. Несколько раз повернулась, потом спросила, почему я вообще так настойчиво ищу её общества. Ответ «нравишься» показался слишком коротким, хотя был самым честным. Начал объяснять про её улыбку, голос, привычку слушать до конца. Она рассмеялась: до конца слушать приходится, потому что я редко позволяю вставить слово.
— Расскажи лучше что-нибудь настоящее, — попросила она. — Не очередную историю, где ты в конце оказываешься самым ловким. Это уже слышала, только имена менялись.
Пришлось задуматься. Рассказал, как однажды приехал домой раньше времени и понял, что за весь месяц ни разу нормально не поговорил с родителями. Всё звонил спросить о деньгах или сообщить что-нибудь готовое. Ира слушала без обычных подколок. Потом тоже заговорила о доме. Оказалось, ей трудно возвращаться после каникул: здесь всегда люди, шум, чужие привычки, а дома можно хотя бы закрыть дверь и никому не объяснять. Мы уже не спорили. Периодически замолкали, возвращались к прежней фразе. Я впервые за ночь перестал обдумывать, как следующим ответом изменить её решение.
— Что, я тебе сначала просто толстой показалась? — вдруг спросила Ира, когда разговор дошёл до нашего знакомства. Я удивился прямоте вопроса.
— Мне понравилось, что ты всё время улыбаешься. И сама ты нравишься, — ответил я. Начал было добавлять про фигуру, но она остановила.
Ей не требовался подробный разбор внешности. Она объяснила: люди почему-то считают, что могут обсуждать её тело без приглашения, а потом ещё ждать благодарности за «на самом деле ты ничего». Я узнал в этой фразе пару собственных комплиментов и смутился. Прозвище, которое так легко придумал, теперь тоже вспоминалось иначе. Ира сказала, что не собирается всю жизнь оправдываться за то, как выглядит. Сказала спокойно, без слёз и жалоб. Я кивнул, хотя в темноте этого не было видно. Потом вслух ответил, что понял. Она попросила не торопиться с таким заявлением: обычно я понимаю быстро, а забываю ещё быстрее.
Снова стало тихо. Я уже начал засыпать, когда она позвала по имени и спросила, сердит ли я. Ответил, что нет. На самом деле досада ещё оставалась, но направлена была уже не только на неё. Мы пожелали друг другу спокойной ночи. За стеной наконец выключили музыку, в коридоре хлопнула дверь. Ира сказала, что завтра выходной и можно не вскакивать с утра. Я спросил, касается ли разрешение и меня. Она засмеялась: касается, если не начну торговаться из-за завтрака. После этого сон пришёл неожиданно быстро.
Проснулся от шороха бумаги. Ира сидела за столом, пыталась найти в тетради нужную запись. Сказала, что вспомнила незаконченный конспект и всё равно уже не уснёт. Я спросил, не помешаю ли, если включу свет у кровати. Она разрешила. Комната сразу стала обычной: чашки на полке, стопка учебников, бельё на сушилке возле окна. Тут зазвонил телефон. Ира взяла трубку, и по первым словам понял, кто звонит. Я сразу уткнулся в тетрадь. Она отвечала коротко, сказала, что готовится к занятиям, спросила о планах на вечер. Ничего особенного, а мне сделалось не по себе. До этого её парень был условным препятствием, о котором можно спорить. Теперь оказался человеком с обычным утренним звонком. Закончив разговор, Ира положила телефон и некоторое время смотрела в окно. Я не расспрашивал. Она не объясняла. За стеной кто-то хлопнул дверью, в коридоре засмеялись. Мы снова заговорили, стараясь слишком очевидно не обходить только что возникшую паузу. Ночная важность куда-то исчезла. Я снова попробовал пошутить о том, как трудно жить рядом с отличницами. Ира ответила, что с утра я не стал оригинальнее. Мы посидели немного молча, потом она закрыла тетрадь и посмотрела на меня.
— Не подходи сейчас с очередным предложением, — сказала. Я как раз собирался встать и сел обратно. — Дай мне самой решить, чего хочу.
— Хорошо. Я могу хотя бы спросить, нужно ли принести воды? — ответил я. Хотел обратить всё в шутку, но она снова посмотрела серьёзно.
— Воды можешь. А всё остальное потом. Ты первый человек, который способен сделать из обычного вопроса переговоры на полчаса. Мне надо немного тишины.
Я принёс воду, поставил на стол и вернулся к себе. Ира поблагодарила. Некоторое время читала, потом отложила тетрадь. Я разглядывал потолок, стараясь не поворачиваться слишком очевидно. Наконец она сама подошла и села рядом. Спросила, можно ли просто побыть здесь, не объясняя заранее, что будет дальше. Я ответил, что можно. Она взяла меня за руку. Мы долго молчали. Теперь каждое движение отличалось от недавних попыток настоять на своём: мне приходилось ждать, а не додумывать за неё. Ира посмотрела в лицо, сама поцеловала. Я ответил, потом спросил, точно ли она этого хочет. Она кивнула, но сразу добавила, что право остановиться никуда не исчезает.
О последующей близости двух взрослых людей подробно писать не стану. Важно другое: она не стала наградой за мои ночные уговоры и не сделала те уговоры правильными задним числом. Ира сама выбрала остаться рядом, а потом сама попросила паузу. Я услышал. Мы долго разговаривали, иногда снова целовались, иногда просто лежали. За окном светлело, из кухни в коридор потянуло запахом кофе. Я подумал, как странно: ещё недавно считал лучшим способом сблизиться собственную настойчивость, а теперь сильнее всего запоминалось то, что она пришла сама.
Впрочем, не собираюсь изображать из себя внезапно другого человека. Уже через несколько минут начал шутить, что хорошо бы продлить выходные. Ира ответила, что они ещё даже не начались. Я попытался придумать план на весь день, она остановила: сначала завтрак. Мне хотелось снова поставить всё на рельсы, где следующая встреча уже подразумевается, но она явно не собиралась подписывать никакого молчаливого договора. Это одновременно раздражало и привлекало. Я обнял её за плечи, она откинулась рядом и спросила, почему люди так любят торопить хорошее. На этот вопрос у меня готового ответа не было.
Мы задремали ещё ненадолго. Проснулся окончательно, когда Ирина встала и принялась готовить завтрак. Причесалась, надела тот же фланелевый халат, нашла две чистые чашки. Спросонья я хмуро смотрел на неё и пытался понять, как теперь надо разговаривать. Она же щебетала о простом: какой хлеб остался, где сахар, не забыл ли я на празднике куртку. Я поплёлся умываться. Только холодная вода и горячий кофе привели в порядок. Вернувшись, увидел, что она отодвинула учебники на край стола и приготовила место для меня.
Когда наклонилась стереть крошки, я подошёл сзади и обнял. Она вздрогнула, попыталась высвободиться. На этот раз отпустил сразу. Ира повернулась и сказала, что не любит таких внезапных движений, особенно когда держит горячую чашку. Я извинился. Очень хотелось добавить, что вообще-то ничего плохого не делал, но по её лицу понял: лишнее объяснение только испортит утро. Сел на стул и дождался, пока она закончит. Она поставила кофе, посмотрела на меня и улыбнулась. Оказалось, не обязательно немедленно возвращать прежнюю близость каждым жестом, чтобы она не исчезла.
Завтрак растянулся. Я рассказывал о соседнем потоке, она поправляла имена. Пару преподавателей мы представляли совершенно по-разному: я считал одного страшным занудой, она — единственным, кто нормально объясняет. Начали спорить, достали конспект, нашли в нём смешную запись на полях. Я узнал собственный почерк: когда-то занимал у неё тетрадь и оставил комментарий. Ира сказала, что именно с этой фразы решила больше ничего мне не давать. Потом, правда, всё равно давала. Я напомнил, что даже в таком виде конспект сохранился лучше многих моих. Она ответила, что это сомнительный повод для гордости.
После завтрака собирались пройтись, но за окном начался дождь. Ирина открыла форточку, постояла рядом и сказала, что никуда не хочет. Я предложил остаться, словно всё ещё нуждался в отдельном приглашении. Она усмехнулась: я уже здесь. Мы убрали чашки, разложили вещи. На соседней кровати лежала моя мятая рубашка, под стулом обнаружилась забытая носком к двери туфля. Ира сказала, что по таким признакам всегда узнаёт гостя после праздника: сначала разбросает всё как попало, потом удивляется, куда делось. Я возразил, что это система. Она предложила объяснить систему хотя бы туфле.
Мы ещё несколько раз возвращались к разговору о её парне. Я пытался спрашивать осторожно, но получалось не всегда. Мне хотелось услышать, что отношения уже почти закончились, тогда всё становилось проще. Ира такого не сказала. Она любила его, сомневалась, злилась на себя, но отказывалась превращать нашу встречу в ответ на все вопросы. Я тоже не был готов обещать то, чего не понимал. Самым удобным оставалось отложить разговор. Именно это мы и сделали, хотя называли решение совсем иначе.
Днём немного читали, слушали магнитофон, снова разговаривали. Иногда она просила не мешать и занималась своим. Я делал вид, будто мне тоже непременно нужно изучить книгу, оказавшуюся рядом. Потом ловил себя на том, что уже десять минут смотрю в одну страницу. Ирина замечала и не комментировала. Удивительно, насколько приятно может быть просто находиться в комнате человека, который не требует всё время выступать перед ним. Вечером я собрался домой, вдруг почувствовав всю тяжесть бессонной ночи. Она дала пакет для вещей, которые я каким-то образом успел намочить у раковины, и велела не забыть куртку. Возле двери я снова остановился, пытаясь понять, как попрощаться. Обычный поцелуй казался слишком простым, длинный разговор слишком серьёзным. Ира сама обняла, сказала, что напишет. Я спросил когда. Она усмехнулась: вот опять начинаются уточнения. Пришлось признать и выйти. В коридоре встретился один из вчерашней компании. Он хотел узнать, куда я пропал и почему так поздно собираюсь домой. Я ответил, что засиделся у знакомых. На этот раз не стал добавлять многозначительных подробностей. Спустился по лестнице, вышел под мелкий дождь и только тогда заметил, что держу в руках чужую ручку. Решил вернуть при следующей встрече и неожиданно обрадовался такому простому поводу.
После этого Ирина стала моей постоянной близкой подругой. Её парень с того же потока, насколько мне известно, ничего не знал. Я пользовался этим молчанием и особенно не расспрашивал, как она объясняет наши встречи. К концу третьего курса мы уже прекрасно знали привычки друг друга: когда лучше не звонить, где прячет запасной чай, почему иногда молчит весь вечер. Это создавало ощущение надёжности, хотя сама ситуация оставалась далёкой от ясности. Мне было удобно считать, что раз никто не устраивает сцен, значит, всё всех устраивает.
Вот, собственно, почти всё. Я впервые тогда понял, что близость не складывается из набора приёмов, о которых любят хвастаться в общаге. Однако понять на минуту и потом жить согласно этому — разные вещи. Многих ошибок я всё равно не избежал. Некоторые рассказы о собственной ловкости со временем перестали казаться поводом для гордости. Ирина потом не раз останавливала меня простым вопросом: ты сейчас со мной разговариваешь или рассказываешь себе, какой замечательный? Отвечать было труднее, чем на большинство институтских экзаменов.
Насчёт Ирины: она вышла замуж за парня со своего потока, родила троих детей. Теперь степенная замужняя женщина, а я всё ещё сначала вспоминаю ту комнату, клетчатый халат и две чашки на тесном столе. Недавно встретились, поговорили, вспомнили старое. Она улыбалась так же, с ямочками на щеках. Я едва не произнёс давнее прозвище, но вовремя остановился. Дальнейшее к этому рассказу уже не относится.